Эмма Гольдман – Моё разочарование в большевистской России (страница 3)

Что касается моего случая, решение избавиться от меня впервые стало известно в 1909 году, когда федеральные власти специально добились лишения избирательных прав человека, благодаря которому я получила гражданство. Тот факт, что Вашингтон ждал до 1917 года, объяснялся отсутствием подходящего психологического момента для завершения этой кампании. Возможно, мне следовало оспорить своё дело тогда: при господствовавшем в то время общественном мнении суды, вероятно, не поддержали бы мошеннические действия, лишившие меня гражданства. Но тогда казалось невероятным, что Америка опустится до царских методов депортации.

Наша антивоенная агитация подлила масла в огонь военной истерии 1917 года и тем самым дала федеральным властям желанную возможность завершить заговор, начатый против меня в Рочестере (штат Нью‑Йорк) в 1909 году.

5 декабря 1919 года, во время лекции в Чикаго, я получила телеграмму о том, что приказ о моей депортации окончательно утверждён. Вопрос о моём гражданстве был поднят в суде, но, разумеется, решён не в мою пользу. Я намеревалась передать дело в вышестоящую инстанцию, но в конце концов решила не идти дальше: Советская Россия манила меня.

Власти проявляли до смешного чрезмерную скрытность относительно нашей депортации. До самого последнего момента нас держали в неведении относительно времени отправки. Затем, неожиданно, в глухие предрассветные часы 21 декабря нас тайно вывезли. Обстоятельства этой операции были крайне драматичными. В шесть часов утра воскресенья, 21 декабря 1919 года, под усиленным военным конвоем мы ступили на борт «Буфорда».

Двадцать восемь дней мы оставались в положении заключённых. Часовые стояли у дверей наших кают днём и ночью, а также на палубе в течение того часа, когда нам ежедневно разрешали подышать свежим воздухом. Наши товарищи‑мужчины были заперты в тёмных, сырых помещениях и получали отвратительную пищу; все мы пребывали в полном неведении относительно того, в каком направлении движемся. И всё же наш боевой дух был высок – перед нами открывалась перспектива России, свободной, новой России.

Всю свою жизнь героическая борьба России за свободу служила для меня маяком. Революционное рвение её мучеников и мучениц, которое не могли подавить ни крепости, ни каторга, вдохновляло меня в самые тёмные часы.

Когда весть о Февральской революции облетела мир, я страстно захотела поспешить в страну, которая совершила чудо и освободила свой народ от векового ига царизма. Но Америка удерживала меня. Мысль о тридцати годах борьбы за мои идеалы, о друзьях и соратниках делала невозможным оторваться от всего этого. «Я поеду в Россию позже», – думала я.

Затем последовало вступление Америки в войну, и возникла необходимость остаться верной американскому народу, который был втянут в ураган войны против своей воли. В конце концов я была в большом долгу перед Америкой: своим ростом и развитием я обязана тому лучшему, что в ней было, – её борцам за свободу, сыновьям и дочерям грядущей революции. Я буду верна им. Но разъярённые милитаристы вскоре положили конец моей работе.

Наконец я направлялась в Россию – и всё остальное почти стёрлось из памяти. Я увижу собственными глазами матушку‑Россию – землю, освобождённую от политических и экономических хозяев; русского «дубинушку» (так называли крестьянина), поднятого из праха; русского рабочего – современного Самсона, который взмахом своей могучей руки обрушил столпы разлагающегося общества.

«Двадцать восемь дней на нашей плавучей „тюрьме“ прошли в каком‑то трансе. Я почти не осознавала окружающего».

Наконец мы достигли Финляндии, через которую нас заставили ехать в опломбированных вагонах. На русской границе нас встретила комиссия Советского правительства во главе с Зориным. Они пришли приветствовать первых политических беженцев, изгнанных из Америки за свои убеждения.

Был холодный день, земля была покрыта белым саваном, но весна жила в наших сердцах. Скоро мы должны были увидеть революционную Россию.

Я предпочла остаться одна, когда ступила на священную землю: моё ликование было слишком велико, и я боялась не совладать со своими эмоциями. Когда я добралась до Белоострова, первые восторженные приветствия, оказанные беженцам, уже закончились, но атмосфера всё ещё была насыщена накалом чувств. Я ощущала благоговение и смирение нашей группы: тех, кого в Соединённых Штатах третировали как преступников, здесь встречали как дорогих братьев и товарищей, приветствуя красными солдатами – освободителями России.

Из Белоострова нас отвезли в деревню, где был приготовлен очередной приём. Тёмный зал был заполнен до духоты; платформа освещалась сальными свечами, на ней висел огромный красный флаг, а на сцене стояла группа женщин в чёрных монашеских одеждах. Я стояла как во сне в этой напряжённой, почти немой тишине.

Внезапно раздался голос. Он бил по ушам, словно металл, и звучал невыразительно, но говорил о великих страданиях русского народа и о врагах Революции. Другие ораторы тоже обращались к аудитории, но моё внимание было приковано к женщинам в чёрном – их лица казались призрачными в жёлтом свете. Неужели это действительно монахини? Неужели Революция проникла даже за стены суеверий? Неужели Красный Рассвет ворвался в узкую жизнь этих аскетов? Всё это казалось странным и завораживающим.

Каким‑то образом я оказалась на платформе. Я смогла лишь вымолвить, что, как и мои товарищи, приехала в Россию не учить – я приехала учиться, черпать из неё силы и надежду, положить свою жизнь на алтарь Революции.

После собрания нас проводили к ожидавшему петроградскому поезду. Женщины в чёрных клобуках затянули «Интернационал», и вся аудитория подхватила песню. Я ехала в вагоне с нашим сопровождающим Зориным, который жил в Америке и бегло говорил по‑английски. Он с воодушевлением рассказывал о Советском правительстве и его удивительных достижениях. Его беседа была познавательной, но одна фраза показалась мне диссонансной. Говоря о политической организации своей партии, он заметил: «Таммани‑холл перед нами – ничто, а что касается босса Мёрфи, мы могли бы кое‑чему его научить». Я подумала, что человек шутит. Какая связь может быть между Таммани‑холлом, боссом Мёрфи и Советским правительством?

Я осведомилась о наших товарищах, которые поспешили из Америки при первой вести о Революции. Многие из них погибли на фронте, сообщил мне Зорин, другие работали с Советским правительством.

А Шатов? Уильям Шатов – блестящий оратор и способный организатор – был известной фигурой в Америке, часто сотрудничал с нами в нашей работе. Мы послали ему телеграмму из Финляндии и были очень удивлены, что он не ответил. Почему Шатов не приехал нас встретить?

«Шатов должен был уехать в Сибирь, где он займёт пост министра путей сообщения», – сказал Зорин.

В Петрограде нашу группу снова встретили овациями. Затем депортированных отвели в знаменитый Таврический дворец, где их должны были накормить и устроить на ночлег. Зорин предложил Александру Беркману и мне воспользоваться его гостеприимством.

Мы сели в поджидавший автомобиль. Город был тёмным и безлюдным – нигде не было видно ни единой живой души. Мы не проехали и далеко, как машину внезапно остановили, и в глаза нам ударил электрический свет. Это была милиция, требовавшая пароль. Петроград недавно отбил атаку Юденича и всё ещё находился на военном положении. Эта процедура неоднократно повторялась по всему маршруту.

Незадолго до того, как мы достигли пункта назначения, мы проехали мимо хорошо освещённого здания.

– Это наш участок, – объяснил Зорин, – но сейчас у нас там мало заключённых. Смертная казнь отменена, и мы недавно объявили всеобщую политическую амнистию.

Вскоре автомобиль остановился.

– Первый дом Советов, – сказал Зорин. – Место жительства самых активных членов нашей партии.

Зорин и его жена занимали две комнаты, просто, но удобно обставленные. Подали чай и угощения, и хозяева развлекали нас увлекательным рассказом о чудесной обороне, которую организовали петроградские рабочие против сил Юденича. Как героически мужчины, женщины и даже дети бросились на защиту Красного города! Какую замечательную самодисциплину и сплочённость проявил пролетариат!

Вечер прошёл за этими воспоминаниями, и я уже собиралась уйти в отведённую мне комнату, когда прибыла молодая женщина, представившаяся невесткой «Билла» Шатова. Она тепло приветствовала нас и предложила подняться к её сестре, которая жила этажом выше.

Когда мы вошли в их квартиру, я оказалась в объятиях самого Билла – крупного и жизнерадостного. Как странно, что Зорин сказал мне, будто Шатов уехал в Сибирь! Что это значило?

Шатов объяснил, что ему приказали не встречать нас на границе, чтобы помешать ему сформировать у нас первое впечатление о Советской России. Он впал в немилость у правительства, и его отправляли в Сибирь – практически в ссылку. Его отъезд задержался, поэтому нам всё же удалось его застать.

Мы провели много времени с Шатовым до его отъезда из Петрограда. Целыми днями я слушала его рассказ о Революции – о её свете и тенях, о развивающейся тенденции большевиков к правому уклону. Однако Шатов настаивал, что всем революционным элементам необходимо работать с правительством большевиков. Конечно, коммунисты совершили много ошибок, но то, что они делали, было неизбежно: их вынудили к этому интервенция союзников и блокада.