Эмма Гольдман – Моё разочарование в большевистской России (страница 2)
Наблюдения и исследования, длительные поездки по разным регионам страны, встречи с представителями самых разных политических взглядов, а также с друзьями и врагами большевиков – всё это убедило меня в том, что мир оказался во власти чудовищного заблуждения.
Я упоминаю эти обстоятельства, чтобы показать: перемена моих взглядов и убеждений была болезненным и трудным процессом. Моё окончательное решение высказаться продиктовано единственной целью – чтобы люди повсюду научились отличать большевиков от Русской революции.
Обыденное представление о благодарности сводится к тому, что нельзя критиковать тех, кто проявил к тебе доброту. Благодаря этому убеждению родители порабощают своих детей даже эффективнее, чем при помощи жестокого обращения, а друзья тиранят друг друга. По сути, все человеческие отношения сегодня отравлены этой пагубной идеей.
Некоторые люди упрекали меня за критическое отношение к большевикам. «Как неблагодарно нападать на коммунистическое правительство после того гостеприимства и доброты, которыми я пользовалась в России!» – негодующе восклицают они.
Я не собираюсь отрицать, что получала определённые преимущества во время пребывания в России. Я могла бы получить гораздо больше, если бы была готова служить власть имущим. Именно это обстоятельство сделало для меня невероятно трудным высказываться против тех злоупотреблений и зла, которые я видела день за днём. Но в конце концов я осознала, что молчание – действительно знак согласия. Не выступить против предательства Русской революции означало бы стать соучастницей этого предательства.
Революция и благосостояние масс – в России и за её пределами – слишком важны для меня, чтобы позволить каким‑либо личным соображениям относительно коммунистов, которых я встретила и научилась уважать, затуманить моё чувство справедливости и помешать мне поделиться с миром своим двухлетним опытом пребывания в России.
В некоторых кругах, без сомнения, будут возражать против того, что я не называю имён людей, которых цитирую. Некоторые даже могут использовать этот факт, чтобы поставить под сомнение мою правдивость. Но я предпочитаю столкнуться с этим, нежели передать кого‑либо в цепкие лапы ЧК – что неизбежно произошло бы, если бы я разгласила имена коммунистов или не‑коммунистов, которые чувствовали себя свободно, разговаривая со мной.
Те, кто знаком с реальным положением дел в России и кто не находится под гипнотическим влиянием большевистского мифа и не состоит на службе у коммунистов, подтвердят, что я дала правдивую картину. Остальной мир узнает об этом со временем.
Друзья, чьё мнение я ценю, любезно предположили, что моя конфронтация с большевиками проистекает скорее из моей социальной философии, нежели из провала большевистского режима. Как анархистка, утверждают они, я естественным образом настаиваю на важности личности и личной свободы. Однако в революционный период и то, и другое должно быть подчинено благу целого.
Другие друзья указывают, что разрушение, насилие и террор – неизбежные спутники революции. Как революционерка, говорят они, я не могу последовательно возражать против насилия, практикуемого большевиками.
Оба эти возражения были бы оправданы, если бы я приехала в Россию в ожидании увидеть осуществлённый анархизм или если бы утверждала, что революции могут совершаться мирно.
Анархизм для меня никогда не был механистическим устройством общественных отношений, которое можно навязать человеку посредством политической смены декораций или передачи власти от одного социального класса к другому. Для меня анархизм был и остаётся не дитятей разрушения, а дитятей созидания – результатом роста и развития сознательных творческих социальных усилий обновлённого народа. Поэтому я не ожидала, что анархизм последует непосредственно по пятам за веками деспотизма и покорности. И уж конечно, я не рассчитывала увидеть, что его будут внедрять через призму марксистской теории.
Однако я действительно надеялась найти в России хотя бы зачатки тех социальных перемен, ради которых велась Революция. Судьба отдельной личности не была моей главной заботой как революционерки. Я была бы удовлетворена, если бы русские рабочие и крестьяне в целом обрели существенные социальные улучшения в результате большевистского режима.
Два года серьёзного изучения, исследований и изысканий убедили меня: великие блага, якобы принесённые русскому народу большевизмом, существуют лишь на бумаге – их яркими красками расписывают для масс Европы и Америки посредством эффективной большевистской пропаганды. В искусстве пропаганды большевики превзошли всё, что мир знал до них. Но в реальности русский народ ничего не получил от большевистского эксперимента.
Конечно, у крестьян есть земля – но не по милости большевиков, а благодаря собственным прямым усилиям, предпринятым задолго до октябрьских событий. То, что крестьяне смогли удержать землю, объясняется главным образом присущей славянам упорностью: поскольку они составляют подавляющую часть населения и глубоко укоренены в земле, их нельзя было так легко оторвать от неё, как рабочих – от средств производства.
Русские рабочие, как и крестьяне, также прибегли к прямому действию. Они завладели фабриками, организовали собственные фабрично‑заводские комитеты и фактически контролировали экономическую жизнь России. Но вскоре их лишили власти и поставили под промышленное ярмо большевистского государства. Рабское положение стало уделом русского пролетариата. Его подавляли и эксплуатировали во имя чего‑то, что в будущем должно было принести ему комфорт, свет и тепло. Как я ни старалась, я не смогла найти никаких доказательств того, что рабочие или крестьяне получили какие‑либо блага от большевистского режима.
С другой стороны, я обнаружила, что революционная вера народа сломлена, дух солидарности раздавлен, смысл товарищества и взаимопомощи извращён. Нужно было жить в России, быть рядом с народом и вникать в его повседневные заботы; нужно было увидеть и прочувствовать его полное разочарование и отчаяние, чтобы в полной мере оценить разрушительное воздействие большевистских принципов и методов – то, что уничтожило всё, что когда‑то составляло гордость и славу революционной России.
С доводом о том, что разрушение и террор – часть революции, я не спорю. Я знаю, что в прошлом каждое великое политическое и социальное изменение требовало применения насилия. Америка, возможно, до сих пор была бы под британским игом, если бы не героические колонисты, осмелившиеся противостоять британской тирании силой оружия. Чёрное рабство, возможно, до сих пор оставалось бы узаконенным институтом в Соединённых Штатах, если бы не воинственный дух таких людей, как Джон Браун. Я никогда не отрицала, что насилие неизбежно, и не отрицаю этого сейчас.
Однако одно дело – применять насилие в бою как средство защиты. И совсем другое – возводить терроризм в принцип, институционализировать его, отводить ему ключевое место в социальной борьбе. Такой терроризм порождает контрреволюцию и сам, в свою очередь, становится контрреволюционным.
Редко какая революция проходила с таким малым уровнем насилия, как Русская революция. И Красного террора не последовало бы, если бы народ и культурные силы оставались у руля Революции. Это подтверждалось духом братства и солидарности, царившим по всей России в первые месяцы после Октябрьской революции. Но незначительное меньшинство, нацеленное на создание абсолютистского государства, неизбежно оказывается вынужденным прибегать к угнетению и террору.
Есть и другое возражение против моей критики со стороны коммунистов: «Россия бастует, – говорят они, – и революционеру неэтично выступать против рабочих, когда они бастуют против своих хозяев». Это чистая демагогия, которую большевики используют, чтобы заставить замолчать критику.
Неправда, что русский народ бастует. Напротив, истина в том, что русский народ оказался отстранён от участия в управлении – а большевистское государство, подобно буржуазному промышленному хозяину, использует меч и ружьё, чтобы не допустить народ к власти. В случае с большевиками эта тирания замаскирована волнующим мир лозунгом: так им удалось ослепить массы. Именно потому, что я революционерка, я отказываюсь вставать на сторону господствующего класса, который в России называется Коммунистической партией.
До конца моих дней моё место будет среди обездоленных и угнетённых. Мне безразлично, правит ли тирания в Кремле или в любом другом средоточии власти. Я ничего не могла сделать для страдающей России, находясь в этой стране. Возможно, я смогу сделать что‑то теперь, указывая на уроки русского опыта.
Не только забота о русском народе побудила меня написать эту книгу – это моя забота о массах повсюду. Массы, как и отдельный человек, возможно, не так легко учатся на опыте других. Но те, кто приобрёл этот опыт, должны высказаться – хотя бы уже потому, что не могут, по справедливости к себе и своему идеалу, поддерживать великое заблуждение, которое им открылось.
ГЛАВА I. Депортация в Россию
Ночью 21 декабря 1919 года вместе с двумястами сорока восемью другими политическими заключёнными я была депортирована из Америки. Хотя о предстоящей высылке было широко известно, мало кто действительно верил, что Соединённые Штаты настолько полностью отрекутся от своей репутации убежища для политических беженцев – некоторые из них жили и работали в Америке более тридцати лет.