Эмма Гольдман – Моё разочарование в большевистской России (страница 1)

Эмма Гольдман

Моё разочарование в большевистской России

Предисловие

Я приняла решение записать свои переживания, наблюдения и впечатления, полученные во время пребывания в России, задолго до того, как задумалась о о том, чтобы покинуть эту страну.. По сути, именно это и стало главной причиной моего отъезда из этой трагически героической земли.

Сильнейшие из нас неохотно расстаются с давней заветной мечтой. Я приехала в Россию, исполненная надежды, что найду здесь новорождённую страну, народ которой всецело посвятил себя великой, пусть и очень трудной, задаче революционного переустройства. И я горячо надеялась, что смогу стать деятельным участником этой вдохновляющей работы.

Реальность в России оказалась гротескной, совершенно не похожей на тот великий идеал, который на гребне высокой надежды привёл меня в землю обетованную. Мне потребовалось целых пятнадцать месяцев, чтобы освоиться. Каждый день, каждая неделя, каждый месяц добавляли новые звенья в роковую цепь, тянувшую вниз моё выстраданное творение. Я отчаянно боролась с разочарованием. Долгое время я противилась тихому голосу внутри, который призывал меня взглянуть в лицо неопровержимым фактам. Я не хотела и не могла сдаться.

Затем наступил Кронштадт. Это стал последний переломный момент. Он завершил ужасное осознание того, что Русской революции больше нет.

Передо мной предстало Большевистское государство – грозное, сокрушающее любые конструктивные революционные усилия, подавляющее, унижающее и разлагающее всё вокруг. Не имея возможности и не желая становиться винтиком этой зловещей машины и осознавая, что не могу принести практической пользы России и её народу, я решила покинуть страну. Оказавшись за её пределами, я расскажу честно, откровенно и настолько объективно, насколько это вообще возможно для меня, историю своего двухлетнего пребывания в России.

Я уехала в декабре 1921 года. Я могла бы написать тогда же, ещё под свежим впечатлением от этого чудовищного опыта. Но прошло четыре месяца, прежде чем я смогла заставить себя написать серию статей. И я откладывала ещё четыре месяца, прежде чем приступить к этой книге.

Я не претендую на то, чтобы писать историю. Историк, отделённый пятьюдесятью или сотней лет от описываемых событий, может казаться объективным. Но настоящая история – это не просто компиляция голых данных. Она ничего не стоит без человеческого элемента, который историк по необходимости черпает из записей современников тех событий. Именно личные реакции участников и наблюдателей придают истории жизненную силу, делают её яркой и живой.

Так, о Французской революции написано множество трудов, но лишь немногие из них выделяются правдивостью и убедительностью – причём освещают они предмет ровно настолько, насколько историк прочувствовал свою тему через документы, оставленные современниками той эпохи.

Я сама – и, полагаю, большинство изучающих историю – гораздо живее ощутила и представила Великую Французскую революцию по письмам и дневникам современников, таких как мадам Ролан, Мирабо и других очевидцев, чем по трудам так называемых объективных историков.

По странному совпадению том писем, написанных во время Французской революции и составленный талантливым немецким анархистским публицистом Густавом Ландауэром, попал в мои руки в самый критический период моего пребывания в России. Я буквально читала их в тот момент, когда слышала, как большевистская артиллерия начинает обстрел кронштадтских повстанцев. Эти письма дали мне наиболее яркое понимание событий Французской революции. Как никогда прежде они донесли до меня осознание того, что большевистский режим в России в целом был значительным повторением того, что произошло во Франции более века назад.

Великие истолкователи Французской революции, такие как Томас Карлейль и Пётр Кропоткин, черпали своё понимание и вдохновение из свидетельств той эпохи. Точно так же и будущие историки Великой Русской революции – если они хотят писать настоящую историю, а не просто свод фактов – будут опираться на впечатления и реакции тех, кто пережил Русскую революцию, разделил страдания и муки народа и кто действительно участвовал в разворачивавшейся трагедии или наблюдал за её ежедневным развитием.

Находясь в России, я не имела чёткого представления о том, сколько уже было написано на тему Русской революции. Но те немногие книги, которые до меня доходили, производили на меня крайне неудовлетворительное впечатление. Они были написаны людьми, не имевшими непосредственного представления о ситуации, и отличались прискорбной поверхностностью.

Некоторые из авторов провели в России от двух недель до двух месяцев, не знали языка страны и в большинстве случаев находились под присмотром официальных гидов и переводчиков.

Я не имею здесь в виду тех писателей, которые – в России и за её пределами – играют роль большевистских придворных функционеров. Они – особая категория. О них я говорю в главе «Разъездные торговцы революцией». Здесь же речь идёт об искренних друзьях Русской революции. Работа большинства из них привела к неисчислимой путанице и пагубным последствиям. Они помогли увековечить миф о том, что большевики и Революция – синонимы. Между тем ничто не может быть дальше от истины.

Собственно, Русская революция произошла в летние месяцы 1917 года. В тот период крестьяне завладели землёй, рабочие – фабриками, доказав тем самым, что хорошо понимают смысл социальной революции. Октябрьская перемена стала завершающим штрихом в работе, начатой шестью месяцами ранее.

В ходе великого восстания большевики присвоили себе право говорить от имени народа. Они заимствовали аграрную программу эсеров и индустриальную тактику анархистов. Но после того как высокая волна революционного энтузиазма вынесла их к власти, большевики сбросили маски. Именно тогда начался духовный разрыв между большевиками и Русской революцией. С каждым днём пропасть между ними становилась всё шире, а их интересы – всё более противоречивыми. Сегодня не будет преувеличением заявить, что большевики стали заклятыми врагами Русской революции.

Предрассудки умирают с трудом. В случае с этим современным предрассудком процесс вдвойне затруднён, поскольку различные факторы объединились, чтобы искусственно поддерживать его жизнь. Международная интервенция, блокада и весьма эффективная мировая пропаганда Коммунистической партии поддерживают большевистский миф. Даже ужасный голод используется с этой целью.

Насколько сильна власть этого предрассудка, я осознаю на собственном опыте. Я всегда знала, что большевики – марксисты. Тридцать лет я боролась с марксистской теорией как с холодной, механистической, порабощающей формулой. В брошюрах, лекциях и дебатах я выступала против неё. Поэтому я прекрасно понимала, чего можно ожидать от большевиков. Но нападение союзников на них сделало их символом Русской революции и побудило меня встать на их защиту.

С ноября 1917‑го по февраль 1918 года, находясь на свободе под залог из‑за своей позиции против войны, я объездила Америку, выступая в защиту большевиков. Я опубликовала брошюру, в которой разъясняла суть Русской революции и оправдывала действия большевиков. Я защищала их как носителей духа революции на практике, несмотря на их теоретический марксизм. Моё отношение к ним в то время отражено в следующих отрывках из моей брошюры «Правда о большевиках»:1

Русская революция – чудо во многих отношениях. Среди прочих поразительных парадоксов она демонстрирует феномен: марксистские социал‑демократы Ленин и Троцкий перенимают анархистскую революционную тактику, в то время как анархисты – Кропоткин, Черкесов, Чайковский – отрицают эту тактику и склоняются к марксистским рассуждениям, которые всю жизнь отвергали как «немецкую метафизику».

Большевики 1903 года, хотя и были революционерами, придерживались марксистской доктрины об индустриализации России и исторической миссии буржуазии как необходимом эволюционном процессе – до того, как русские массы смогут обрести свои права. Большевики 1917 года уже не верят в предопределённую роль буржуазии. Они были подхвачены волнами Революции и пришли к точке зрения, которую анархисты отстаивали со времён Бакунина: а именно, что, как только массы осознают свою экономическую силу, они сами творят историю и не обязаны подчиняться традициям и процессам мёртвого прошлого – тем, что, подобно тайным договорам, составляются за круглым столом и не диктуются самой жизнью.

В 1918 году мадам Брешковская посетила Соединённые Штаты и начала кампанию против большевиков. В то время я находилась в Миссурийской тюрьме. Опечаленная и потрясённая деятельностью «маленькой бабушки Русской революции», я написала ей, умоляя одуматься и не предавать дело, которому она посвятила жизнь. Тогда я подчёркивала: хотя ни одна из нас не разделяла теоретических взглядов большевиков, мы всё же должны быть едины в защите Революции.

Когда суды штата Нью‑Йорк подтвердили законность мошеннических методов, с помощью которых меня лишили избирательных прав и отказали в американском гражданстве (которым я обладала 32 года), я отказалась от права на апелляцию – чтобы иметь возможность вернуться в Россию и помочь в великом деле. Я горячо верила, что большевики продвигают Революцию и действуют на благо народа. Я цеплялась за эту веру больше года после приезда в Россию.