Эмма Гольдман – Моё дальнейшее разочарование в большевистской России (страница 3)

Неоднократно случалось, что богатым родственникам арестованного ЧК сообщала о его казни. Несколько недель спустя, когда они несколько оправлялись от шока и горя, им сообщали, что сообщение о смерти было ошибочным: человек жив и может быть освобождён — при условии уплаты штрафа, обычно очень крупного.

Разумеется, родственники прилагали все усилия, чтобы собрать деньги. Затем их внезапно арестовывали за попытку дачи взятки, деньги конфисковывали, а заключённого расстреливали.

Один из гостей доктора, живший на «улице ЧК», рассказывал об изощрённых методах террора, которые применялись для устрашения населения. Почти ежедневно он наблюдал одни и те же сцены: ранним утром проносились верховые чекисты, стреляя в воздух, — это служило предупреждением, что все окна должны быть закрыты.

Затем появлялись грузовики, нагруженные обречёнными. Люди лежали рядами, лицом вниз, со связанными руками, а солдаты с винтовками стояли над ними. Их везли на казнь за город. Несколько часов спустя грузовики возвращались пустыми — если не считать нескольких солдат. Кровь капала с кузовов, оставляя багровую полосу на мостовой на всём пути до штаб‑квартиры ЧК.

Сионисты утверждали, что Москва не могла не знать об этих вещах. Страх перед центральной властью был слишком велик, чтобы местная ЧК могла предпринимать что‑либо без одобрения Москвы.

Но неудивительно, что большевикам приходилось прибегать к таким методам. Маленькая политическая партия, пытающаяся контролировать население в 150 миллионов человек, которое люто ненавидело коммунистов, не могла надеяться удержаться у власти без такого института, как ЧК. Последний был характерен для основных принципов большевистской концепции: страна должна быть принуждена к «спасению» Коммунистической партией.

Предлог о том, что большевики защищают Революцию, был пустым издевательством. На деле они полностью её уничтожили.

Стало уже так поздно, что члены нашей экспедиции не могли вернуться в вагон: они опасались, что из‑за тёмной ночи его будет трудно найти. Поэтому мы остались в доме нашего хозяина, чтобы на следующий день встретиться с группой людей общенациональной известности, включая Бялека — величайшего из ныне живущих еврейских поэтов, известного евреям во всём мире.

Там же присутствовал литературовед, который специально изучал вопрос погромов. Он объехал семьдесят два города, собрав богатейший материал по этой теме. По его мнению, вопреки общепринятому представлению, волна погромов в период Гражданской войны (между 1918 и 1921 годами) при различных украинских правительствах была даже страшнее самых ужасных еврейских массовых убийств времён царизма.

При большевистском режиме погромов не происходило, но исследователь полагал, что созданная ими атмосфера усиливала антиеврейские настроения и когда‑нибудь это выльется в массовую резню евреев. Он не думал, что большевики особенно озабочены защитой его народа.

В некоторых местностях Юга евреи, постоянно подвергавшиеся нападениям и грабежам со стороны банд грабителей, а иногда и отдельных красноармейцев, обращались к Советскому правительству за разрешением организоваться для самозащиты и просили выдать им оружие. Но во всех таких случаях правительство отказывало.

Общим настроением сионистов было то, что сохранение большевиков у власти означает уничтожение евреев. Русские евреи, как правило, не были рабочими. Испокон веков они занимались торговлей, но коммунисты уничтожили эту сферу деятельности, и прежде чем еврея можно будет превратить в рабочего, он, как народ, деградирует и вымрет.

Специфическая еврейская культура — самая бесценная ценность для сионистов — не находила одобрения у большевиков. Этот аспект ситуации, казалось, затрагивал их даже сильнее, чем погромы.

Эти евреи‑интеллектуалы не принадлежали к пролетарскому классу. Они были буржуазией, лишённой всякого революционного духа. Их критика большевиков не вызывала у меня сочувствия, поскольку это была критика справа.

Если бы я всё ещё верила в коммунистов как в истинных защитников Революции, я могла бы выступить в их защиту против жалоб сионистов. Но я и сама уже потеряла веру в революционную честность большевиков.

ГЛАВА II. Возвращение в Москву

В стране, где свобода слова и печати подавлены настолько полно, как в России, неудивительно, что человеческий ум питается фантазиями и сплетает из них самые невероятные истории.

Уже в первые месяцы моего пребывания в Петрограде меня изумляли дикие слухи, циркулировавшие по городу, — в них верили даже разумные люди. Советская пресса была недоступна широкому населению, и других источников новостей не существовало.

Каждое утро на углах улиц расклеивали большевистские бюллетени и газеты, но в лютый холод мало кто желал останавливаться, чтобы их прочесть. К тому же коммунистической прессе мало доверяли. Поэтому Петроград был полностью отрезан не только от западного мира, но даже от остальной России.

Один старый революционер как‑то сказал мне: «Мы не только не знаем, что происходит в мире или в Москве, — мы даже не представляем, что творится на соседней улице».

Однако человеческий ум не может быть закупорен всё время. Ему нужен выход, и он, как правило, его находит. Ходили слухи о попытках налёта на Петроград, рассказы о том, что Зиновьева окунули в „советский суп“ какие‑то фабричные рабочие, и что Москва захвачена белыми».

Об Одессе рассказывали, что у побережья замечены вражеские корабли, и много говорили о предстоящем нападении. Однако, когда мы прибыли, то застали город спокойным, ведущим свою обычную жизнь. За исключением больших рынков, Одесса произвела на меня впечатление полного воплощения советской власти.

Но не прошло и дня с нашего отъезда из города, как на обратном пути в Москву мы снова столкнулись с теми же слухами. Успехи польских войск и поспешное отступление Красной армии подливали масла в огонь перевозбуждённого воображения людей. Повсюду дороги были забиты воинскими эшелонами, а станции заполнены солдатами, которые распространяли панику из‑за бегства войск.

В нескольких местах советские власти готовились к эвакуации при первой же опасности. Однако население не могло этого сделать. На железнодорожных станциях вдоль маршрута стояли группы людей, обсуждавших предстоящее нападение.

Бои в Ростове, другие города, уже оказавшиеся в руках Врангеля, бандиты, останавливающие поезда и взрывающие мосты, и подобные истории держали всех в панике. Разумеется, проверить слухи было невозможно.

Но нам сообщили, что мы не можем продолжать путь до Ростова‑на‑Дону, поскольку этот город уже находился в военной зоне. Нам посоветовали отправиться в Киев, а оттуда вернуться в Москву. Тяжело было отказаться от нашего плана добраться до Баку, но у нас не было выбора. Мы не могли рисковать, особенно учитывая, что срок действия нашего вагонного разрешения истекал в ближайшее время. В итоге мы решили возвращаться в Москву через Киев.

Когда мы уезжали из Петрограда, мы обещали привезти с Юга немного сахара, белой муки и крупы для наших голодающих друзей, которые не видели этих продуктов уже три года. По пути в Киев и Одессу провизию можно было найти по сравнительно низким ценам, но теперь цены выросли на несколько сотен процентов.

От одного одесского знакомого мы узнали о месте в двадцати верстах (около тринадцати миль) от Рахно — маленькой деревне близ Жмеринки, — где сахар, мёд и яблочное повидло можно было приобрести по невысокой цене. Нам не полагалось перевозить продовольствие в Петроград, хотя наш вагон был освобождён от обычного досмотра ЧК. Но, поскольку мы не собирались ничего продавать, мы считали себя вправе привезти немного еды для людей, годами голодавших.

Мы отцепили наш вагон в Жмеринке, и двое членов экспедиции вместе со мной отправились в Рахно.

Совсем непросто было уговорить жмеринских крестьян отвезти нас в соседнюю деревню. Они спрашивали, дадим ли мы им соль, гвозди или какой‑нибудь другой товар — иначе они не поедут. Мы потратили большую часть дня на бесплодные поиски, но в конце концов нашли человека, который согласился отвезти нас туда за керенки.

Поездка напомнила мне тернистый путь благих намерений: нас подбрасывало вверх и вниз, дёргало туда‑сюда, словно игральные кости. После, казалось, бесконечного путешествия, когда ломило каждый сустав, мы добрались до деревни.

Она была бедной и убогой, основное население составляли евреи. Крестьяне жили вдоль дороги на Рахно и навещали это место только по базарным дням. Советские чиновники были неевреями.

У нас было рекомендательное письмо к женщине‑врачу, сестре нашего одесского друга‑бундовца. Она должна была подсказать нам, как лучше раздобыть провизию.

Придя в дом докторши, мы обнаружили, что она живёт в двух маленьких комнатах — запущенных и нечистых, — а по полу ползал грязный младенец. Женщина была занята приготовлением яблочного повидла. Она принадлежала к тому типу разочарованных интеллигентов, которых теперь так часто можно встретить в России.

Из её разговора я узнала, что они с мужем, тоже врачом, были направлены в это глухое место. Они были полностью изолированы от какой‑либо интеллектуальной жизни: не имели ни газет, ни книг, ни общения с единомышленниками. Муж начинал обход рано утром и возвращался поздно ночью, в то время как ей приходилось заботиться о ребёнке и вести хозяйство, помимо ухода за собственными пациентами.