Эмма Гольдман – Моё дальнейшее разочарование в большевистской России (страница 5)

Она была очень озлоблена, потому что, по её словам, Джека отправили в Баку на Съезд народов Востока, когда он уже был тяжело болен. Он вернулся практически умирающим. Но даже тогда его можно было бы спасти, если бы ему обеспечили квалифицированную медицинскую помощь. Он пролежал в своей комнате неделю, пока врачи не могли определиться с диагнозом. А потом было уже поздно.

Я хорошо понимала чувства Луизы, хотя была убеждена, что для Рида сделали всё возможное. Я знала: что бы ещё ни говорили против большевиков, их нельзя обвинить в пренебрежении к тем, кто им служит. Напротив, они щедрые хозяева. Но Луиза потеряла самое дорогое, что у неё было.

Во время разговора она спросила меня о моих впечатлениях, и я рассказала ей о внутреннем конфликте, об отчаянных усилиях, которые я прилагала, чтобы найти выход из хаоса, и о том, что теперь туман рассеивается и я начинаю отличать большевиков от Революции.

С тех пор как я приехала в Россию, я начала чувствовать, что с большевистским режимом что‑то не так, и ощущала себя словно в ловушке.

— Как странно! — Луиза внезапно схватила меня за руку и уставилась на меня безумными глазами. — «В ловушке» — это именно те слова, которые Джек повторял в бреду.

Я поняла, что бедный Джек тоже начал видеть то, что скрыто под поверхностью. Его свободный, ничем не скованный дух стремился к подлинным ценностям жизни. Его тяготило, когда его связывала догма, провозглашавшая себя неизменной. Если бы Джек выжил, он, несомненно, мужественно боролся бы с тем, что заманило его в ловушку.

Но перед лицом смерти человеческий разум иногда становится просветлённым: он в одно мгновение видит то, что в нормальном состоянии скрыто и недоступно. Мне совсем не казалось странным, что Джек чувствовал то же, что и я, — то, что в России должен чувствовать каждый, кто не является фанатиком: ощущение, будто он оказался в ловушке.

ГЛАВА III. Возвращение в Петроград

На следующий день Экспедиция должна была отправиться в Петроград, но Луиза умоляла меня остаться на похороны.

В воскресенье, 23 октября, несколько друзей поехали с ней в Дом профсоюзов, где тело Рида лежало в почётном карауле. Я сопровождала Луизу, когда процессия направилась к Красной площади.

Произносились речи — много холодных, шаблонных декламаций о ценности Джека Рида для Революции и для Коммунистической партии. Всё это звучало механически, далеко от духа умершего человека в свежей могиле.

Только одна выступающая говорила о настоящем Джеке Риде — Александра Коллонтай. Она уловила душу художника, бесконечно более глубокую и прекрасную, чем любая догма. Она использовала этот случай, чтобы сделать наставление своим товарищам.

— Мы называем себя коммунистами, — сказала она, — но действительно ли мы таковы? Не высасываем ли мы жизненную сущность из тех, кто приходит к нам? А когда они перестают быть полезными, мы бросаем их на обочине — забытыми и покинутыми. Наш коммунизм и наше товарищество — мёртвая буква, если мы не отдаём себя тем, кто в нас нуждается. Будем осторожны с таким коммунизмом: он убивает лучшее в наших рядах. Джек Рид был среди лучших.

Искренние слова Коллонтай не понравились высокопоставленным членам партии. Бухарин нахмурил брови, Рейнштейн беспокойно ёрзал на месте, другие ворчали. Но я была рада тому, что сказала Коллонтай. Не только потому, что её слова выразили суть личности Джека Рида лучше всего, что было сказано в тот день, но и потому, что это приблизило её ко мне.

В Америке мы неоднократно пытались встретиться, но безуспешно. Когда я прибыла в Москву в марте 1920 года, Коллонтай была больна. Я виделась с ней лишь недолго перед своим возвращением в Петроград. Мы говорили о том, что меня тревожило.

Во время разговора Коллонтай заметила:

— Да, у нас в России много тусклых сторон.

— Тусклых? — переспросила я. — И ничего больше?

На меня неприятно подействовал этот, как мне показалось, довольно поверхностный взгляд. Но я успокоила себя тем, что недостаточно хорошее владение английским языком заставило Коллонтай охарактеризовать как «тусклое» то, что для меня было полным крушением всякого идеализма.

Среди прочего Коллонтай тогда сказала, что я могла бы найти широкое поле для работы среди женщин, поскольку до того времени было предпринято очень мало попыток просветить их и расширить их кругозор.

Мы расстались дружелюбно, но я не почувствовала в ней той теплоты и глубины, которые нашла в Анжелике Балабановой. Теперь, у открытой могилы Рида, её слова приблизили её ко мне. «Она тоже глубоко чувствует», — подумала я.

Луиза Брайант упала в глубоком обмороке и лежала лицом вниз на сырой земле. После значительных усилий мы помогли ей подняться на ноги. В истерическом состоянии её усадили в ожидавший неподалёку автомобиль, отвезли в гостиницу и уложили в постель.

Снаружи небо было затянуто серыми тучами и словно оплакивало свежую могилу Джека Рида. И вся Россия казалась свежей могилой.

Пока мы были в Москве, мы нашли объяснение внезапной перемене тона коммунистической прессы по отношению к Махно. Большевики, теснимые Врангелем, искали помощи у украинской повстанческой армии. Между Советским правительством и Нестором Махно должно было быть заключено политико‑военное соглашение. Последний должен был полностью сотрудничать с Красной армией в кампании против контрреволюционного врага.

Со своей стороны большевики приняли следующие условия Махно:

Немедленное освобождение и прекращение преследований всех махновцев и анархистов — за исключением случаев вооружённого мятежа против Советской власти.

Полнейшая свобода слова, печати и пропаганды для махновцев и анархистов, однако без права призывов к вооружённым восстаниям против Советской власти и при условии военной цензуры.

Свободное участие в советских выборах; право махновцев и анархистов быть кандидатами, а также право на созыв Пятого Всеукраинского съезда Советов.

Соглашение также включало право анархистов созвать съезд в Харькове, и подготовка к его проведению в октябре уже велась. Многие анархисты готовились присутствовать на нём и были в восторге от открывающихся перспектив.

Но моя вера в большевиков получила слишком много ударов. Я не только считала, что съезд не состоится, но и видела в этом большевистскую уловку: собрать всех анархистов в одном месте, чтобы затем уничтожить их.

Тем не менее факт оставался фактом: несколько анархистов, среди которых был известный писатель и лектор Волин, уже были освобождены и теперь находились на свободе в Москве.

Мы уехали в Петроград, чтобы доставить в Музей вагон драгоценных материалов, собранных нами на Юге. Ещё ценнее был опыт, которым обогатились члены Экспедиции благодаря личным контактам с людьми самых разных взглядов — или вовсе лишёнными каких‑либо убеждений, — а также впечатления от социальной панорамы, разворачивавшейся день за днём. Это было сокровище куда более ценное, чем любые бумажные документы.

Но более глубокое понимание ситуации лишь усиливало мою внутреннюю борьбу. Мне хотелось закрыть глаза и уши — не видеть обвиняющего перста, указывающего на слепые ошибки и сознательные преступления, которые душили Революцию. Я хотела не слышать властного голоса фактов, который уже не могли заглушить никакие личные привязанности.

Я знала, что Революция и большевики, провозглашённые единым целым, были противоположны, антагонистичны по цели и назначению. Революция коренилась глубоко в жизни народа. Коммунистическое государство было основано на схеме, насильственно навязанной политической партией. В этой борьбе Революция погибала, но и её губитель тоже задыхался.

В Америке я знала, что интервенты, блокада и заговор империалистов губят Революцию. Но тогда мне была неизвестна та роль, которую большевики играли в этом процессе. Теперь я поняла, что они были могильщиками.

Меня гнетуще тяготило осознание великого долга перед рабочими Европы и Америки: я должна была сказать им правду о России. Но как я могла высказаться, когда страна всё ещё была осаждена на нескольких фронтах? Это означало бы сыграть на руку Польше и Врангелю.

Впервые в жизни я воздержалась от разоблачения серьёзных социальных зол. Мне казалось, что я предаю доверие масс, особенно американских рабочих, чью веру я так глубоко ценила.

Прибыв в Петроград, я временно поселилась в «Отеле Интернациональ». Я намеревалась найти комнату где‑нибудь в другом месте, решив не принимать никаких привилегий от правительства.

«Интернациональ» был полон иностранных гостей. Многие понятия не имели, зачем и почему они приехали. Они просто устремились в страну, которую считали раем для рабочих.

Я помню свой случай с одним парнем из ИРМ (I.W.W.). Он привёз в Россию небольшой запас провизии, иголок, ниток и других подобных необходимых вещей. Он настаивал, чтобы я позволила ему поделиться со мной.

— Но вам всё это самому понадобится, — сказала я ему.

Конечно, он знал, что в России большая нехватка всего. Но пролетариат у власти — и как рабочий он получит всё необходимое. Или он «возьмёт участок земли и построит усадьбу». Он пятнадцать лет состоял в движении «Воббли» и «не прочь был остепениться».

Что можно было сказать такому простаку? У меня не хватило смелости разочаровать его. Я знала, что он довольно скоро всё поймёт сам.