Эмма Гольдман – Моё дальнейшее разочарование в большевистской России (страница 2)
Если моя работа поможет пролить свет на реальное положение дел в России и пробудить мир к истинной природе большевизма и гибельности любой диктатуры — будь то фашистская или коммунистическая, — я со спокойствием перенесу непонимание и искажение фактов как со стороны врагов, так и со стороны друзей. И я не пожалею о муках и борьбе духа, которые породили эту работу. Теперь, после многих превратностей, она наконец полностью издана.
ГЛАВА I. Одесса
На многочисленных станциях между Киевом и Одессой нам часто приходилось ждать по несколько дней, прежде чем удавалось сделать пересадку на поезда, идущие на юг. Свободное время мы проводили, посещая небольшие города и деревни, и завели много знакомств. Особый интерес для нас представляли рынки.
В Киевской губернии подавляющая часть населения — евреи. Они пережили множество погромов и теперь жили в постоянном страхе перед их повторением. Но воля к жизни неистребима, особенно у евреев: иначе столетия преследований и резни давно бы уничтожили этот народ. Их удивительная стойкость проявлялась повсюду — евреи продолжали торговать, словно ничего не случилось.
Весть о том, что в городе появились американцы, быстро собирала вокруг нас толпы людей, жаждущих услышать о Новом Свете. Для них он всё ещё был «новым» миром, о котором они знали не больше, чем пятьдесят лет назад. Но не только Америка — сама Россия была для них закрытой книгой. Они знали, что это страна погромов, что произошло нечто непостижимое под названием «революция» и что большевики не дают им заниматься своим ремеслом. Даже молодёжь в более отдалённых деревнях была ненамного лучше информирована.
Разница между голодающим населением и теми, кто имел доступ к продовольствию, была очень заметна. Между Киевом и Одессой продукты были чрезвычайно дёшевы по сравнению с северной Россией. Масло, например, стоило 250 рублей за фунт — против 3 000 в Петрограде; сахар — 350 рублей, тогда как в Москве — 5 000. Белая мука, которую в столицах было почти невозможно достать, здесь продавалась по 80 рублей за фунт.
И всё же на всём протяжении пути на станциях нас осаждали голодные люди, умолявшие дать им еду. В стране было достаточно припасов, но, очевидно, у обычного человека не было средств для их покупки. Особенно ужасным было зрелище истощённых, оборванных детей, выпрашивающих корочку хлеба у окон вагонов.
Когда мы находились в окрестностях Жмеринки, мы получили ужасающую весть об отступлении Двенадцатой армии и быстром наступлении польских войск. Это было настоящее бегство, в ходе которого большевики потеряли огромные запасы продовольствия и медицинского имущества — в них Россия остро нуждалась. Польские операции и атаки Врангеля из Крыма угрожали прервать наше путешествие.
Первоначально мы намеревались посетить Кавказ, но новые обстоятельства сделали поездку дальше Одессы невозможной. Однако мы ещё надеялись продолжить путь — при условии, что сможем добиться продления срока действия нашего вагонного разрешения, которое истекало 1 октября.
Мы прибыли в Одессу сразу после того, как пожар полностью уничтожил главную телеграфную и электрическую станции, погрузив город в полную темноту. Поскольку на ремонт требовалось значительное время, ситуация усиливала нервозность в городе: темнота благоприятствовала контрреволюционным заговорам. Ходили слухи, что Киев взят поляками и что Врангель приближается.
У нас было заведено наносить первый официальный визит в Исполком, чтобы ознакомиться с ситуацией и общей схемой работы местных учреждений. В Одессе вместо Исполкома существовал Ревком — это указывало на то, что дела города ещё не были достаточно организованы для создания Совета и его Исполнительного комитета.
Председателем Ревкома оказался молодой человек не старше тридцати лет, с жёстким лицом. Тщательно изучив наши документы и узнав о целях нашей миссии, он заявил, что ничем не может нам помочь: ситуация в Одессе была тревожной, а он занят множеством неотложных дел, так что Экспедиции придётся рассчитывать на себя.
Однако он разрешил нам посещать советские учреждения и собирать всё, что мы сможем добыть. Он не считал работу Петроградского музея чем‑то важным. Это был простой рабочий, назначенный на высокую государственную должность, — не слишком умный и, по‑видимому, враждебно настроенный ко всему «интеллектуальному».
Перспективы выглядели не слишком обнадёживающе, но, разумеется, мы не могли покинуть Одессу, не приложив серьёзных усилий к сбору богатого исторического материала, который, как мы знали, находился в городе.
Возвращаясь из Ревкома, мы случайно встретили группу молодых людей, которые узнали нас — они раньше жили в Америке. Они заверили нас, что от председателя не стоит ждать помощи: он был известен как узкий фанатик, озлобленный против интеллигенции. Несколько человек из этой группы вызвались познакомить нас с другими чиновниками, которые смогут и захотят помочь нам в наших усилиях.
Мы узнали, что председатель Коммунального хозяйства в Одессе — анархист, и что глава Союза металлистов — тоже анархист. Эта информация вселяла надежду, что нам всё же удастся чего‑то добиться в Одессе.
Мы не теряли времени даром и сразу навестили обоих, но результат оказался неутешительным. Оба были готовы сделать всё от них зависящее, но предупредили, что не стоит ожидать результатов, потому что Одесса, как они выразились, — «Город Саботажа».
К сожалению, следует признать, что наш опыт подтвердил эту характеристику. Я видела немало проявлений саботажа в различных советских учреждениях во всех городах, которые посещала. Повсюду многочисленные служащие намеренно тратили время впустую, в то время как тысячи просителей проводили дни и недели в коридорах и кабинетах, не получая ни малейшего внимания.
Большая часть населения России ничего не делала, кроме как стояла в очередях, ожидая, пока бюрократы — большие и малые — допустят их в свои «святилища». Но как бы ни были плохи условия в других городах, нигде я не встречала такого систематического саботажа, как в Одессе. От высшего до низшего советского работника — каждый был занят чем угодно, только не порученным ему делом.
Присутственные часы должны были начинаться в десять, но, как правило, ни одного чиновника нельзя было найти ни в одном из отделов раньше полудня или даже позже. В три часа дня учреждения закрывались, и поэтому выполнялось очень мало работы.
Мы пробыли в Одессе две недели, но, что касается материалов, собранных через официальные каналы, мы практически ничего не получили. Всё, чего нам удалось добиться, было благодаря помощи частных лиц и членов запрещённых политических партий.
От них мы получили ценные материалы о преследовании меньшевиков и тех рабочих организациях, где влияние последних было наиболее сильным. Руководство нескольких профсоюзов к моменту нашего прибытия в Одессу было полностью отстранено, и коммунисты начали их полную реорганизацию — с целью устранения всех оппозиционных элементов.
Среди интересных людей, которых мы встретили в Одессе, были сионисты, в том числе некоторые известные литераторы и профессионалы. Мы познакомились с ними в доме доктора Н—.
Сам доктор был владельцем санатория, расположенного в живописном месте с видом на Чёрное море; санаторий считался лучшим на юге страны. Учреждение было национализировано большевиками, но доктор Н—— был оставлен на должности заведующего и даже получил разрешение принимать частных пациентов. В обмен на эту привилегию он должен был обеспечивать питание и медицинскую помощь советским пациентам за одну треть установленной цены.
Далеко за полночь мы обсуждали ситуацию в России с гостями в доме доктора. Большинство из них были враждебно настроены к большевистскому режиму.
«Ленин выпустил лозунг „Грабь награбленное“, и, по крайней мере здесь, на Украине, его последователи выполнили приказ буквально», — сказал доктор.
Общим мнением собравшихся было, что последовавшие за этим хаос и разруха стали следствием такой политики. Она ограбила старую буржуазию, но не принесла пользы рабочим. Доктор привёл в пример свой санаторий. Когда большевики взяли его под контроль, они заявили, что пролетариат будет владеть и пользоваться этим местом, но с тех пор ни один рабочий не был принят в качестве пациента — даже пролетарий‑коммунист.
Люди, которых Совет направлял в санаторий, были членами новой бюрократии — как правило, высокопоставленными чиновниками. Например, председатель ЧК, страдавший нервным срывом, несколько раз находился в этом учреждении.
«Он работает по шестнадцать часов в день, отправляя людей на смерть, — заметил доктор. — Вы легко можете себе представить, каково ухаживать за таким человеком».
Один из присутствовавших бундовских писателей утверждал, что большевики пытаются подражать Французской революции. Коррупция процветала — она затмевала худшие преступления якобинцев.
Не проходило и дня, чтобы людей не арестовывали за торговлю царскими или керенскими деньгами; и тем не менее это была открытая тайна: сам председатель ЧК спекулировал валютой. Порочность ЧК была общеизвестна. Людей расстреливали за незначительные проступки, в то время как те, кто мог позволить себе дать взятку, освобождались даже после вынесения смертного приговора.