Эмма Гольдман – Моё дальнейшее разочарование в большевистской России (страница 1)
Эмма Гольдман
Моё дальнейшее разочарование в большевистской России
ПРЕДИСЛОВИЕ
Летописи литературы знают немало примеров, когда книги подвергались цензуре, а целые главы исключались или изменялись до неузнаваемости. Но, полагаю, редко случалось, чтобы произведение публиковали с пропуском более чем трети текста — причём рецензенты даже не подозревали об этом. Именно такая сомнительная участь постигла мою работу о России.
История этого болезненного опыта сама по себе могла бы стать отдельной главой, но сейчас достаточно изложить лишь голые факты.
Моя рукопись была отправлена первоначальному покупателю двумя частями в разное время. Позднее издательский дом Doubleday, Page & Co. приобрёл права на мою работу. Однако, когда первые печатные экземпляры попали ко мне, я с ужасом обнаружила два существенных изменения: во‑первых, изначальное название «Мои два года в России» изменили на «Моё разочарование в России». Во‑вторых, в книге полностью отсутствовали последние двенадцать глав — включая моё Послесловие, которое, по крайней мере для меня, является самой важной частью.
Затем последовал обмен телеграммами и письмами, благодаря которому постепенно выяснилось: издательство Doubleday, Page & Co. приобрело мою рукопись у литературного агентства, добросовестно полагая, что она полная. По стечению обстоятельств вторая часть работы либо не дошла до первоначального покупателя, либо затерялась в его офисе. Как бы то ни было, книга вышла в свет, и никто не заподозрил её неполноту.
Настоящий том содержит главы, отсутствовавшие в первом издании. Я глубоко признательна друзьям, которые помогли выпустить этот дополнительный тираж — ради справедливости по отношению ко мне и моим читателям.
Приключения моей рукописи имеют и юмористическую сторону: они проливают своеобразный свет на работу критиков. Из почти сотни американских рецензентов моей книги только двое заподозрили её неполноту. И, что примечательно, один из них — не «профессиональный» критик, а библиотекарь. Это немало говорит о профессиональной проницательности и добросовестности критиков в целом.
Обращать внимание на «критику» тех, кто либо не читал книгу, либо не сумел понять, что она не окончена, было бы пустой тратой времени. Из всех так называемых «рецензий» лишь две заслуживают внимания — написанные серьёзными и компетентными людьми: рецензии Генри Олсберга и Г. Л. Менкена.
Мистер Олсберг полагает, что нынешнее название моей книги лучше соответствует её содержанию, чем то, что выбрала я. По его утверждению, моё разочарование касается не только большевиков, но и самой Революции.
В подтверждение своей позиции он цитирует замечание Бухарина: «Революция не может быть совершена без террора, дезорганизации и даже бессмысленных разрушений — точно так же, как омлет нельзя приготовить, не разбив яиц».
Но мистеру Олсбергу, видимо, не пришло в голову следующее: хотя разбивание яиц и необходимо, никакого омлета не получится, если выбросить желток. Именно это и сделала Коммунистическая партия с Русской революцией. Вместо желтка она подменила суть большевизмом, а точнее — ленинизмом. Результат этой подмены показан в моей книге: он постепенно осознаётся всем миром как полный провал.
Мистер Олсберг также полагает, что именно «суровая необходимость, насущная потребность сохранить не Революцию, а остатки цивилизации, заставила большевиков прибегнуть ко всем доступным средствам: к Террору, ВЧК, подавлению свободы слова и печати, цензуре, воинской повинности, трудовой повинности, реквизиции крестьянских урожаев — и даже к взяточничеству и коррупции».
Мистер Олсберг, очевидно, согласен со мной в том, что коммунисты применяли все эти методы и что, как он сам утверждает, «„средства“ в значительной мере определяют „цель“» — вывод, доказательства и иллюстрация которого содержатся в моей книге.
Однако единственная ошибка в этой точке зрения — причём самая существенная — заключается в предположении, что большевики были вынуждены прибегнуть к упомянутым методам ради «сохранения остатков цивилизации». Подобный взгляд основан на полном непонимании философии и практики большевизма.
Ничто не может быть дальше от целей и намерений ленинизма, чем «сохранение остатков цивилизации». Если бы мистер Олсберг вместо этого сказал «сохранение коммунистической диктатуры, политического абсолютизма партии», он был бы ближе к истине — и у нас не возникло бы разногласий по этому вопросу.
Не следует упускать из виду, что большевики продолжают применять те же методы и сегодня — точно так же, как в те периоды, которые мистер Олсберг называет «моментами суровой необходимости»: в 1919, 1920 и 1921 годах.
Мы находимся в 1924 году. Военные фронты давно ликвидированы, внутренняя контрреволюция подавлена, старая буржуазия уничтожена — «моменты суровой необходимости» остались в прошлом. Более того, Россия получает политическое признание со стороны правительств Европы и Азии, а большевики приглашают международный капитал прийти в их страну. Природные богатства, как уверяет Чичерин мировых капиталистов, «ждут, чтобы их эксплуатировали».
«Моменты суровой необходимости» прошли, но Террор, ВЧК, подавление свободы слова и печати, а также все прочие коммунистические методы, перечисленные мистером Олсбергом, по‑прежнему остаются в силе. Более того, после смерти Ленина их применяют ещё более жестоко и варварски. Так для чего это делается? Чтобы «сохранить остатки цивилизации», как утверждает мистер Олсберг? Или чтобы укрепить ослабевающую партийную диктатуру?
Мистер Олсберг обвиняет меня в том, что я считаю: если бы русские совершили Революцию à la Бакунин, а не à la Маркс, результат был бы иным и более удовлетворительным. Признаю себя виновной в этом обвинении. По правде говоря, я не просто так считаю — я в этом уверена.
Русская революция — точнее, большевистские методы — наглядно продемонстрировала, как не следует совершать революцию. Русский эксперимент доказал гибельность ситуации, когда политическая партия узурпирует функции революционного народа, когда всемогущее Государство стремится навязать свою волю стране и когда диктатура пытается «организовать» новую жизнь.
Но мне нет необходимости здесь повторять размышления, подытоженные в моей заключительной главе. К сожалению, они не вошли в первое издание моей работы. В противном случае мистер Олсберг, возможно, написал бы иначе.
Мистер Менкен в своей рецензии считает меня «пристрастным свидетелем» — ведь я, анархистка, выступаю против правительства любой формы. Однако вся первая часть моей книги полностью опровергает предположение о моей пристрастности.
Ещё находясь в Америке, я защищала большевиков, а затем, в течение долгих месяцев в России, искала любую возможность сотрудничать с ними и помогать в великом деле революционного созидания. Хотя я — анархистка и противница государственности, я приехала в Россию вовсе не в ожидании, что увижу свой идеал воплощённым. Я видела в большевиках символ Революции и стремилась работать с ними, несмотря на наши разногласия.
Однако если отсутствие отстранённости от жизненных реалий означает, что человек не может судить о вещах беспристрастно, то мистер Менкен прав.
Невозможно было прожить два года под коммунистическим террором, при режиме, который влёк за собой порабощение всего народа, уничтожение самых фундаментальных человеческих и революционных ценностей, коррупцию и бесхозяйственность, — и при этом оставаться отстранённой или «беспристрастной» в понимании мистера Менкена. Сомневаюсь, что сам мистер Менкен, хоть он и не анархист, поступил бы иначе. Разве он мог бы, будучи человеком?
В заключение скажу, что нынешняя публикация глав, отсутствовавших в первом издании, выходит в очень значимый период жизни России. Когда был введён НЭП — новая экономическая политика Ленина, — возникла надежда на лучшие дни, на постепенную отмену политики террора и преследований. Казалось, коммунистическая диктатура готова ослабить хватку, которой она сжимала мысли и жизнь народа. Но надежда оказалась недолгой.
После смерти Ленина большевики вернулись к террору худших дней своего режима. Деспотизм, опасаясь за свою власть, ищет безопасности в кровопролитии. Сегодня моя книга актуальна как никогда — даже больше, чем в 1922 году.
Когда первая серия моих статей о России появилась в 1922 году, а затем была опубликована моя книга, меня ожесточённо атаковали и поносили американские радикалы почти из всех лагерей. Но я была уверена, что придёт время, когда маска будет сорвана с ложного лица большевизма и великое заблуждение разоблачено. Это время наступило даже раньше, чем я ожидала.
В большинстве цивилизованных стран — во Франции, Англии, Германии, в скандинавских и латинских странах, даже в Америке — туман слепой веры постепенно рассеивается. Реакционная природа большевистского режима осознаётся массами, его террор и преследования инакомыслящих осуждаются. Пытки политических жертв диктатуры в российских тюрьмах, в концентрационных лагерях замёрзшего Севера и в сибирской ссылке пробуждают совесть наиболее прогрессивных людей по всему миру. Почти в каждой стране созданы общества защиты и помощи политзаключённым в России — с целью добиться их освобождения и установления свободы мнений и самовыражения в стране.