Эмин Садыгов – Производные смерти (страница 7)
— Вы не в состоянии даже подняться… — начала было девушка.
— Значит, начну с этого.
Я смог дотронуться и провести ладонью по лицу, с намерением выйти из оцепенения, и медленно решаюсь подняться.
— Давайте я хотя бы отключу Вас от датчиков, обработаю и перевяжу, — натягивая на себя стерильные перчатки, предложила она, наблюдая за моими беспомощными попытками расшевелить тело. — Вы правы, мы не можем насильно никого удерживать, но пока Вы здесь — ответственность за то, чтобы даже выйти из этих стен, всё равно остаётся за нами.
Проведя какое-то время за манипуляциями, медсестра подсказала, где уборная, и удалилась.
***
Перед тем, как встать на ноги, я просидел на краю койки, где медленно и последовательно пытался вспомнить о том, как работает тело, начав разминать ступни и ноги.
Наконец, почувствовав, что сил накопилось достаточно, чтобы хотя бы встать — я приподнялся и осторожно, не спеша, почувствовал опору в ногах.
Слабость и долгое пребывание в лежачем состоянии давали о себе знать, не говоря о воздействии препаратов, под которыми я находился.
Ну и потеря нескольких литров крови на пользу самочувствия не идут, очевидно.
Я как будто пьян… И чудовищно хочется вернуться на койку и продолжить свои скитания по царству Морфея.
Вечно.
Никогда в жизни поход в уборную и само передвижение не воспринималось так неестественно медленно. Никогда бессилие не отзывалось телом ярче, чем самая свирепая боль.
Очень ко многому можно применить «никогда», например:
«Я никогда намеренно не умирал», — подумал было я в неловких и мучительных попытках умыться.
Сами сборы прошли в том же ритме. И снова без намёка или дуновения самой простой мысли, лишь один порыв: выйти отсюда и более не возвращаться никогда.
Довольно с меня больниц.
Эти ощущения напоминали о том, что Смерть так и не забрала, а именно — воспоминания.
И я вспомнил, отчего так были ненавистны подобные места.
Я обернулся на стену перед собой, где, как мне показалось, проявился циферблат часов, электронного формата, на которых высечено время:
Оно… Оно что-то значит, и было чем-то важным для меня, но так и не смог вспомнить, о чём пытается напомнить или донести подсознание, как в следующий момент — стена снова стала белой.
Надо меньше пить…
Или умирать.
Тот, кто собирал мешок, оказался неожиданно предусмотрительным, вплоть до свежего нижнего белья, что было на мне.
Кое-как собравшись и одевшись, медленно, я вышел из палаты.
Думать об опоре на ноги, переставлять одну, а следом — другую. Не спеша, впрочем, какая здесь может быть спешка, учитывая обстоятельства и состояние, в котором умудрился очнуться.
Подойдя к стойке… администрации? Медперсонала?
Неважно, я обратился к сидящей там женщине:
— Мне что-нибудь нужно подписать? — спросил хрипло.
Сидящая за стойкой медсотрудница с ручкой во рту подняла на меня взгляд:
— Хм, Ваше чувство ответственности оказалось сильнее смерти, — хмыкнула та. — Нет, но с социальной службой придётся пообщаться.
— Чего? Какая ответственность?
— Формальная.
— Прошу прощения?
— Прощаю… подозрение на суицид. На нас обязанность докладывать о подобных инцидентах.
— Мне не нужна никакая помощь…
— Или с ними, или с правоохранительными органами… Впрочем, обычно всё заканчивается одинаково — психотерапевтической работой.
— А Вы мастак в исчерпывающих ответах, — обдумав услышанное, ответил я. — Прекрасный день, чтоб быть живым, где даже подохнуть нужна формальность. Всего доброго, — с нажимом выдавил я напоследок.
— По порядку. Документы здесь. Личность установлена. Хотите — заполняйте, хотите — нет, — проговорила медсестра, разложив какие-то бланки на стойке и, нарочито испытующе щёлкнув ручкой, протянула её мне. — Это как раз необходимая формальность, Вашу личность всё равно установили, — стрельнула она глазами и указала ручкой на документы. — Пряник или кнут, — кнут пришёлся на телефон.
— Я стою с трудом… — пытался я воззвать к здравому смыслу.
— Ручку держать можете?
— Не знаю…
— Попробуйте — узнаете, — с мерзкой напыщенностью улыбнулась она.
Закончив с бумагами, еле различая текст на них, и чувствуя невыносимое раздражение от невозможности держать твёрдо в пальцах письменную принадлежность, мне снова пришлось обратиться к женщине:
— Передайте, пожалуйста, благодарность девушке, что ухаживала за мной.
— А мне? — ухмыльнулась она.
— А тебе желаю держать во рту что-нибудь полезнее ручки, желательно, органическое… — язык за зубами, например. Как лекарство от вредности и этой… чванливой улыбки.
И удалился себе восвояси.
Пятое мгновенье
«
Идти особо некуда, кроме места жительства. Домом оно давно не ощущалось, вот и не называю те стены домом. Да и, в целом, для меня дом — это человек, а остальное — лишь условности и принятая обществом модель восприятия.
Надо бы вызвать такси, даже с моим запалом к прогулкам, я не в состоянии передвигаться хоть сколь-нибудь безопасно и уверенно, хотя бы для окружающих. Нет-нет да споткнусь о кого-нибудь или обо что-нибудь.
О столб, например, или в грузовик, мчащийся на меня…
А, ладно.
Впечатляющее фойе в больнице, ничего не скажешь, так бы и дождался на одном из этих кресел второго пришествия, если не сына Господа, а Её, той, что не забрала меня.
Только сейчас вспомнил про телефон.
Никогда в жизни не видел такое количество уведомлений и сообщений. Разумеется, человек становится интересным и важным только в момент смерти, но никак не при жизни.
Матильда…
Я оставил её. Но как я вообще сюда попал? Как и почему успела приехать скорая или какая бы то ни была помощь?
Неважно.
Отсрочка мне ни к чему, но даже в таком простом деле жизнь умудряется учинять препятствия.
Всё, как всегда.
***
Вот и машина подъехала. Не знаю, говорит ли об этом мой внешний вид, но по ощущениям, — будто с войны вернулся и на волевых парах ковыляю к такси…