Эмин Садыгов – Производные смерти (страница 5)
Штука начала издавать звуки…
Гудок!
Нет, во множественном числе…
Гудоки! Гудки?.. Гадюки?
Не помню, как правильно, помню только интонации.
Один гудок.
Второй.
Третий.
Четвёртый…
— Ало, Тихон? Всё в поря?.. — я знаю этот голос! Это бабушка!
Нужно кричать.
Нужно очень громко кричать!
Услышь меня, бабушка, пожалуйста!
Папе нужна помощь!
— Матильда? Ты чего? Что-то не так?
Из комнаты начала доноситься музыка.
Мне нельзя прекращать кричать!
И бабушка поняла:
— Как ты вообще додумалась?.. Тихон? — при упоминании имени папы, я попыталась воспроизвести звук, который используют люди, когда двигают верх-вниз головой. — Я поняла! Сейчас… Сейчас позвоню кому-нибудь, и мы тоже приедем! Держись, пирожочек!
Голос перестал говорить, но бабушка сказала, что всё поняла, но…
Дверь.
Спрыгнув с тумбочки в коридоре, я посмотрела на входную дверь. Оттуда пронеслось лёгкое дуновение, словно…
Дверь. Папа не проверил дверь — она была открыта!
Бабушка сказала, что скоро будет.
Скоро будет.
Мне нужно было только дождаться…
Папа сделал себе больно…
***
Прошло много времени, для меня, между звонком и ожиданием помощи.
За дверью что-то…
Шаги!
И вот, в дверь постучали. Нужно кричать, чтобы они знали, что мы здесь!
***
За дверью, что оказалась открыта, громко кричала кошка, и мы все быстро зашли внутрь.
Пушистое тёмное облачко подбежало встречать нас так резво, и так быстро умчалось к межкомнатной двери, чтобы начать скрести её, словно указывая нам направление.
Какая умница.
Распахнув её, мы все одновременно вскрикнули:
— Господи…
— Какого?..
— Охуеть.
Наши голоса утонули в музыке, что доносилась с винилового проигрывателя.
Картина, открывающаяся перед нами, была на редкость впечатляющей и художественной одновременно, словно попали на выставку концептуального абстракционизма, где одна половина комнаты выглядела, в целом, как обычно, другая же, покрытая плёнками — практически полностью залита кровью с лежащим телом посреди всей инсталляции.
Мы тут же пересекли комнату, несмотря на ситуацию, куда нас занёс долг службы, и сохраняли стойкость и внимание на человеке, раскинувшегося в луже собственной крови.
Обязаны были сохранять спокойствие и уверенность в своих действиях.
— Он… он вроде дышит, — неуверенно начала я, пытаясь разглядеть тело в деталях.
— Быть не может, посмотри, сколько крови потерял…
— Дышит! — удостоверилась я точно. — Но без сознания! Кровь, нужно остановить кровь!
— Везунчик, — отметил Марк. — Или не очень, если рассчитывал подохнуть, — добавил он.
— Не сейчас, внимание! — прервал полемику Август. — Марк — за руки и обрабатываем, Маша — давление!
Марк был уже у колен Тихона, зажимая артерии, выше запястий, пока Августин протягивал ему жгуты.
— Жгуты. Давление?
— Сто на шестьдесят. Нитевидный, — быстро отрапортовала я, устанавливая капельницу.
Старший фельдшер острым и профессиональным взглядом коротко осматривал раны, снова перебирал аптечку:
— Ставлю Рингер. Нужно его стабилизировать! Держи руки, Марк! — распоряжался он.
— Держу. Он обработан!
— Давление?
— Стабильно! — ответила я.
— Поднимаем. Остальное — в машине.
Мы всё сделали и зафиксировали меньше, чем за минуту.
— Выносим его, — направлял Август. — Только осторожно…
— Нельзя так оставлять квартиру, дайте минуту… А что делать с кошкой? — вспомнила я о ней. — Мы не можем её так оставить…
— Нас кто-то вызвал по этому адресу и не думаю, что это был наш клиент. Скорее всего, они знают о том, что у него есть кошка, — бесцветно ответил Августин. — В любом случае, мы не можем её взять… Не теряй время, найди ключи от квартиры и закрой её. Его жизнь — сейчас важнее.
— Да… конечно.
Я вихрем промчалась через всю квартиру, подобрав одежду и предметы первой необходимости.