Эмин Садыгов – Производные смерти (страница 31)
В этот раз я знал имя, но лучше не усугублять воспоминанием своё и без того незавидное положение, — раз из-за этих завтраков.
Снова сжало грудь.
— И вправду. Словно в другой жизни, — уже вслух озвучил я свои мысли. И снова преследующей меня фразой.
— Тут уж тебе решать, — перефразировал он мою реплику, улыбнувшись и постучав двумя пальцами по столу, в качестве прощанья. — Завтра — станет легче, даже если не веришь.
— А потом? — вдогонку донёсся мой вопрос уходящему товарищу.
— Видно будет, — чуть громче и не оборачиваясь, ответил тот.
«Или жизнь решит за меня», — подумал я в тот момент, предоставленный сам себе. — «Или смерть».
Бутылку вина я возьму с собой. Нужно растрясти тело.
Значит, завтра очередная сессия, на которую сам же и согласился, преисполненный убеждения того, что данное неудобство — вынужденное, чем согласиться принять предлагаемую помощь.
Потеряв счёт и во времени, и в пространстве, и в том, реальны ли события минувших дней… даже сегодняшнего утра, под лёгким снегопад, я сидел на скамейке возле места проживания.
Почувствовав возникшую вибрацию в кармане, я понял: мне, видимо, что-то пришло на телефон.
Не имело значения, важным оно было или нет, но что-то дёрнуло меня проверить его.
Сообщение от… Эдит? Причём в мессенджере:
«
К тексту была приложена фотография штекера.
Какой ещё…? Блять, штекер!
А как она поставила ударение на французские слова? И почему до сих пор нет такой функции для кириллицы?!
Тринадцатое мгновенье
«
Открывая входную дверь квартиры, я вспомнил о Матильде.
Надо бы её помыть.
Ставшими привычными неуверенные телодвижения, их, всё же — было достаточно, чтобы справиться с бытовыми задачами, что предпринимаю по приходе в жилище.
Я расположился на кухне, с нетронутой бутылкой вина и разгоняющим лёгкие табаком.
Так и не придумал, как и что ответить Эдит, к тому же — время позднее, а насколько учтиво с моей стороны беспокоить малознакомого человека письмами на ночь — не имел представления.
С другой стороны, не я ли решил на ночь глядя будить кошку, чтобы отмыть лишь потому, что в последнее время ответственность и забота — явления ситуационных уколов совести и ответственности?
Стряхнув пепельницу и помыв руки, я направился к логову Матильды. Корма и воды было достаточно, но сейчас речь не идёт о её выживании, поэтому рядом я поставил внушительную миску с влажными, дорогим и эталонным кормом для Тучки.
Безответность — ахиллесова пята человечества. И я её наглядный представитель.
Медленно подобравшись и присев рядом с ней, Матильда встрепенулась своими ушками. Мне было стыдно прерывать её сон, но, кто знает, что будет завтра. Со мной.
Выйдя из мира кошачьих грёз, резво зевнув, та обратила свой преисполненный обиды, злостью и разочарованием взор на меня, не мигая своими изумрудными глазами.
— Ты меня ненавидишь, но тебя надо помыть, бусинка, — сказал я ей сопровождая слова голосом вины. — Только не артачься, пожалуйста, гигиена важна не потому, что я пытаюсь загладить перед тобой вину, а чтобы, хотя бы, самой себе была не противна… В отличии от меня.
Та продолжала мерить уничижительным взглядом не столько меня, сколько само обстоятельство, где я посмел обратился к ней.
Я очень хочу её обнять, погладить и расцеловать.
Матильда перевела взгляд на свежую миску, затем снова на меня, нехотя поднимаясь и неслышно подкрадываясь в сторону ванной.
Ловко прыгнув в купальню, та приняла вальяжный и недовольный вид.
Заранее подготовившись к процедуре, я приступил к действию, оказавшись в плену своей отрешённости.
Я не заметил, в какой момент я начал рыдать, вытирая её, бессильно держа полотенце в руках и облокотившись об ванну.
— Я даже умереть не могу, Матильда, — навзрыд сокрушался я, приложив голову на руки к бортику. Та лишь смотрела на меня, не отводя глаз. — Что я делаю, что я делаю здесь? Без… — это всё, на что меня хватило, но Матильде было больно явно сильнее моего. — Столько всего перепробовал, Матильда: вскрывался, травился, на крышку ходил… И всё равно жив. Не знаю уже, что и думать… — после я уже не мог связать и звука, кроме плача, прикрыв ладонями лицо.
Что-то мягкое коснулось моей руки. Это была лапка доченьки. Влажную и грустную я подтянул её к себе, крепко обняв. Та обвилась вокруг моей шеи, учащённо дыша.
— Прости меня, — нашёл я в себе силы, через какое-то время сквозь остатки слёз. — Скучаю по ней, очень. До сих пор просыпаюсь и засыпаю с мыслью о ней, — протянул я болезненно. — А я здесь застрял — ни живой, ни мёртвый.
***
Придя в себя, я высушил и нанёс необходимые средства на Матильду и, не выпуская из рук, донёс её до своего уголка, мягко уложив и посидев рядом, аккуратно и участливо поглаживая Тучку какое-то время.
Чмокнув её в макушку, я поднялся, чтобы оставить её пленяющему сну:
— Спокойной ночи… Или приятного аппетита, как пожелаешь.
И обессиленный удалился в комнату, следуя за мановением зова кровати и подушки.
***
Очнулся я, на удивление, в приемлемое время, что не слишком рано и не слишком поздно. Рядом лежал телефон. Не помню, чтобы я брал его в руки. Не помню даже, чтобы он был при мне, когда я…
А что я вообще делал вчера?
Ах, да, плакал и слезами омывал несчастную Матильду.
Воспоминания — всё ещё вымученное свойство, но образовавшийся из ниоткуда телефон, который в последний раз я оставлял его… на кухне? — привёл меня в большее замешательство, чем какое-либо прогрессирующее расстройство.
Как оказалось — не без причин. Я ответил и Эдит, и Атанасии, ещё и Марии, твою мать, и похвастался… что помыл Матильду?
Чего, блять?
Почему я не помню, как проснулся, судя по времени отправки сообщений, посреди ночи, ещё и додумался ответить кому бы то ни было? Что мною двигало?
Как всегда, то лишь вопросы на суд вечности.
Атанасии я ответил подтверждением о сегодняшней сессии.
Перечитывая написанное мною в баре, заметил, что написал не конкретное согласие, а свойственное многим мужчинам: «Могу ли ответить позже?».
С волнением я оставил отправленные Эдит слова напоследок, дабы морально подготовиться к потенциальному позору и стыду:
«
Гласило моё письмо.
Могло быть и хуже, но, пиздец — зачем так сложносочинённо?
Оно пока осталось без ответа и даже непрочитанным.
Ещё не поздно удалить или изменить его, но… «Важнее и привлекательнее честность», — вспомнил я её слова.
Какое-то время я просто лежал с чувством прикованности к кровати.
Лежал, не думая ни о чём, существуя нигде, где-то отдельно от себя. Место, что темнее самой непроглядной ночи, и в ней я даже не наблюдатель, а просто… просто знаю, что нахожусь в ней.