Эмин Садыгов – Производные смерти (страница 3)
Взяв бутыль и уйдя в мимолётное принятие возникшей мысли, я решил — пора.
Захватив по пути обратно в комнату строительные плёнки, отодвинув собранные чемоданы, попутно отключив оставшиеся электронные приборы, убедился, что закрыл дверь на замок, кинул пожитки на пол и направился к Матильде.
К своей душеньке, к своей доченьке, которой достался такой никчёмный хозя… Родитель, у которого лучший ребёнок, которого и пожелать не мог даже в самых смелых мечтах.
Я присел бабочкой напротив неё и, осторожно поглаживая, в желании не причинить ей боль, крайне неубедительно пытался сдержать эмоции, обращаясь к ней:
— У тебя всё будет хорошо, клубочек, обязательно. Про тебя не забудут и вернутся, — всхлипнул я. — Ты можешь не прощать меня, можешь ненавидеть и злиться — имеешь полное право, я понимаю, ведь… В твоих глазах — я стану предателем.
Я взял её на руки, крепко стиснул в объятиях и поцеловал её в макушку и мордочку, вдыхая её душистый и пушистый запах.
Момент — и я сделал, что должно, выставив её за пределы комнаты и закрыв перед ней дверь.
Клубочек истошно начала завывать и скрести лапами дверь.
Я не могу, Матильда.
Прости.
Всё давно готово, и всё, что нужно — было в этой комнате, в ожидании моего решения.
Достав из комода фотографию в рамке, я протёр её от изрядно накопившейся пыли, ведь лежала она нетронутой практически год, и положил её на полку. На уровень глаз.
Так, теперь — нужно расстелить плёнки.
Я начал думать над местом и общим количеством, чтобы ни в чём не прогадать…
Да, ближе к окну им самое место.
Взглянул на фотографию. Странное ощущение, словно видел её в первый раз, так и поглядывал на неё, между делом, будто она… Пыталась мне о чём-то сказать, обращаясь немыми словами.
Я ухмыльнулся, а может, это была и улыбка.
Улыбка, спустя столько времени. Только вот слёзы я так и не научился вовремя распознавать, а, точнее, не вспомнил, как это удавалось в… другой жизни.
Надо меньше пить.
Закончив, я окинул взглядом результат своего труда:
— Пойдёт, наверное, — оценил я неуверенно вслух.
Закурить — дело крайне необходимое, после всех подвигов спины и коленей, сгибая и распрямляя их до хруста суставов больше, чем за последние лет пять.
И вот, моё внимание снова на фотографии. Я и не заметил, как плюхнулся в кресло, не отводя от неё глаз, чередуя глоток оставшегося алкоголя между потягиванием сигареты.
И уже полноценно улыбнулся, самой широкой и освобождающей в своей жизни улыбкой.
Из коридора донеслись звуки глухого удара, падения и… голосов?
… Это не симптом «белой горячки» меня одолел?
Надо меньше пить…
Скинув окурок в пустую бутылку, я поставил потенциальный экспонат современного искусства под одну из ножек кресла и, по негласной традиции, утверждённой мною же, вытащил пластинку, наверное, с одной из самых важных песен, что сопровождала жизнь в определённый, и даже в решающий её момент.
Ничем не примечательна ни в звуковом, ни в лирическом, ни в культурном выражении. Впрочем, что есть вкус, если не предпочтения души для условий её выживания и развития.
В моей же системе ценностей — песня, да и вся предпочитаемая музыка, была тем, что придавала сил и вела за собой новые мотивы и ритм к самой жизни.
Запустив проигрыватель и поставив пластинку, я настроил её на нужную позицию.
Скрежет дал понять, что всё настроено, как нужно.
Медленно стягивая с себя одежду и, наконец, оставшись в одном белье, я замер — заиграла песня от «
Аккуратно сложив вещи на кресло при первых аккордах, я взял баллончик со спреем со стола и хорошенько прошёлся содержимым по рукам.
Слова разливались по комнате из меня так, словно слушал и подпевал мелодии в последний раз.
Может, так оно и есть.
По крайней мере на сегодня.
Руки начали неметь, но сжать их я пока могу, как и схватить какой-либо предмет.
Всё это время, с первых нот, я не отрывал взгляда от фотографии. Не остановились и слёзы, на которые не обращаю внимания в принципе, как и на продолжающие завывания Матильды, отчаянно пытавшейся прорваться внутрь.
Есть только песня, неуверенный шаг по плёнкам, я и… заключительный, решительный жест — резкое и уверенное движение, выражающее исход всей жизни, на последнем куплете припева.
Рука была тверда и довела задуманное до конца.
Хоть и мгновенно ослабленная, но не подвела в нужный и решающий момент, когда пришло время для последнего взмаха сжатой ладони.
— Сделал, я… я сделал это, — с нарастающим шоком испустил я с придыханием весь воздух в лёгких. — Наконец-то! — окатило меня облегчением от томительного ожидания.
Плёнки начали омываться теменью, пока я аккуратно, словно сервизным действием, возвращал на стол всё, что больше не понадобится, продолжая подпевать песне.
Боли не было, только вот внезапная свалившаяся слабость нарастала всё сильнее.
Надо было допеть, надо было продолжать смотреть на фотографию.
— Петь, нужно… допеть, — молил я себя.
В глазах начало темнеть, но я должен продержаться в сознании настолько долго, насколько возможно — и начал отвешивать себе пощёчины. Никакого эффекта, кроме разбрызганной крови вокруг.
Зато
Сначала Она забрала правую ногу — и нога поддалась Её превосходству, пошатнув равновесие тела.
Она забрала левую ногу, и я больше не мог устоять на месте.
Тут же Она отняла руки, на которые я навзничь и упал.
Она начала отнимать и нарастающую боль, которую так и не успел ощутить в полной мере.
Она начала забирать то, что принадлежит ей по исходу времени.
Наконец, Она предстала в полном обличье, оставив тело издавать хрип голосом Её.
А я — всё не отводил взгляда от фотографии ни на миг.
Миг, длиною в жизнь…
Второе мгновенье
— Шаурмы бы, — усталым голосом озвучила своё пожелание Маша.
— Я тебя поздравляю, но не от всей души, конечно, что у тебя вдруг проснулся аппетит, — небрежно и с одолжением отозвался Марк.
— Проявился, — поправила та его.
— А?
— Хрена с два. Есть говорю хочу.
— Можем заехать в «Дижон», Маш, дорогая, — и будет тебе шаурма, — подал голос с дальнего места Августин.
— Ты когда проснулся? — пробуждение старшего коллеги застало Марка врасплох.