Эмин Садыгов – Производные смерти (страница 25)

— Pardon! Je ne vous ai pas vu! — квакнули мне что-то похожее на извинение, судя по интонации. Оно исходило от девушки, которую заметил только после того, как она начала говорить на неизвестном мне языке, а не от того, что она и стала причиной моего возмущения.

Французский, наверное. Компания из трёх человек растянулась по всей ширине не самого узкого тротуара и, всё же, умудрилась задеть меня, стоявшего у стены здания.

Я неопределённо кивнул, поднося сигарету ко рту, пока те не скрылись за дверью кофейни, у которой стоял и в которую направлялись и они.

«Но по сторонам смотреть, всё-таки, лишним не будет, лягушатники болотные», — думал я про себя. Ни к чему проявлять агрессию к случайным людям и случайным ситуациям.

И откуда во мне вскипела подобная реакция на житейские ситуации, на которые я никакого внимания не обращал и при жизни?

Забавно рассуждать об этом так, словно я и в самом деле мёртв.

Отогнав ненужные мысли и выбросив окурок, в кофейню зашёл и я, подавив «дверной позыв», что даётся сопротивлением, но выбор между поддаться ему и обратить на себя внимание — не оставляет сомнений.

Старался не думать о том, что навевает обстановка и атмосфера, в которую я попал. Снова. Не думал, что когда-нибудь вновь переступлю порог какого-либо места из прошлой жизни, особенно того, что имеет общий дизайнерский стиль, в какой бы точке сети ни оказался.

Не думать об этом. Здесь, конкретно в этом месте — я в первый раз. Это всё, на что следует опираться.

И не цепляться за мысли.

***

Места было достаточно, несмотря на ноутбучно-планшетных «крыс». Можно провести время, не побираясь и не бегая глазами в поисках хоть какой-либо свободной табуретки.

Когда я подошёл к кассе, передо мной стояла знакомая троица, что-то бурно обсуждая между собой громким шёпотом…

Громким шёпотом? Это как?

В смысле, они и правда шептались, но как-то… громко.

Я начинаю сомневаться в значении слов или своих лексических способностях?

Они были единственными в очереди, следом за ними — я.

Как же вкусно пахнет от девушки, что толкнула меня — та стояла ко мне ближе всех, пока её компаньоны пытались определиться с выбором.

Я предался этому запаху и растворился в нём, лишённый возможности двинуться с места.

Ненавязчивый и очень приятный. Сандал, ваниль и кедр, наверное.

Удивительно.

Не помню, когда в последний раз я обращал внимание на запахи, если это не продукт человеческой жизнедеятельности, что каждый день ощущается тем или иным образом от меня же самого.

Я не заметил, как за мной возникло ещё два человека, увеличивая ветку ожидающих, да и сколько я простоял в моменте — тоже не задался вопросом, до этой секунды.

Троица и не думала сбавлять обороты, пока несчастная бариста, замерев перед ними, ожидала, наконец, решения.

Я решил немного продвинуться вперёд так, чтобы периферическим зрением или ощущением присутствия напомнить о том, что туристы — не единственные участники очереди.

Стоило сделать шаг вперёд, как тут же на ногу, вновь не заметив вокруг себя никого и ничего, грузно наступила моя новая благоухающая знакомая.

— Ай! — немного скривился я, но снова лишь раздражение выразила моя гримаса.

«Вот же пиз… неваляшка косолапая», — не отступал я.

— Oh, pardon! Désolée, — подняла на меня взгляд мой притеснитель. Виновато улыбнувшись, добавила по-русски, с лёгким французским флёром. — Извините, пожалуйста! Мы все растворились в общении друг с другом, — переводя свой взгляд с меня на людей, прибавившихся позади, снова изобразив неловкость перед возникшей ситуацией.

Повернувшись к своим спутникам, та, видимо, призвала поторопиться и уступить дорогу остальным ожидающим.

Наконец, они отошли, и я отрапортовал потрёпанной бариста мой заказ:

— Большой какао с шоколадом и гималайской солью, пожалуйста. Карточкой оплата будет.

— Спасибо большое, пару минут, — благодарно выдохнув ответила она.

Я отошёл и отстранённо ждал свой заказ, пока не вспомнил, что хорошо было бы занять место, пока он готовится.

Фантастическое трио забрало свои напитки и направилось к выходу, как вдруг всё та же девушка окликнула их неведомыми фразами, и те, немного подумав, с чем-то согласились, после чего направились на второй этаж.

«Растворились в общении друг с другом», — прокручивал я услышанную ранее фразу.

Чего?

Удивительно, как может звучать один и тот же язык от людей из разных уголков мира.

Вновь задумался о том, отчего подобное размышление овладело мной, в принципе.

К слову, о внимании. Я заметил, что места на первом этаже были полностью заняты людьми.

Все эти люди оказались намного оперативнее в своей находчивости, чем я.

Спохватываться было бессмысленно, поэтому смиренно ждал свой какао.

***

Поднимаясь на второй этаж, держа стакан двумя руками настолько уверенно, насколько неуверенным был мой хват, пробегая глазами, я обнаружил лишь один свободный и вполне приемлемый простенок.

Он был параллельно месту с широким кофейным столиком, диваном и двумя креслами вокруг него.

И занято это место было всё той же троицей.

Делать было нечего, да и, по большому счёту — всё равно, лишь бы то, что не приколочено в пределах досягаемости их туловищ и конечностей, не полетело в мою сторону.

Осторожно поставив прикрытый стакан на столик, а затем и рюкзак в свободное кресло, я неуверенно и медленно открыл его, вытаскивая необходимое содержимое.

Наконец, присев и нервно выдохнув, я осмотрелся, заметив, что троица поглядывает в мою сторону, щебечась между собой.

Я не придал этому какого-либо значения, но край периферического зрения, всё-таки достигал их компании.

Я обратил внимание на музыку, что играла здесь. Ненавязчивая, спокойная, безликая.

И она мне не важна, от внешних шумов отвыкаешь, существуя с наушниками на пару бо́льшую часть жизни.

Сняв с себя пальто, я растворился в прострации, безучастно пялясь на дневник.

И о чём мне в нём писать? Зачем и для чего? Возникали последовательно вопросы один за другим, пока разворачивал с него плёнку, скомкав в полиэтиленовый клубок и выбросив в ближайшую урну.

Я вновь переоцениваю свои возможности в том, что могу подниматься с места сколько заблагорассудится. Взгляд проникся небольшой теменью и пришлось крепко зажмуриться, чтобы нивелировать побочный эффект от «чрезмерной» активности.

Какао был вкусен… вкусным?

Не важно.

Открыв ежедневник, я какое-то время смотрел на пустой лист.

«Ему бы какое-нибудь название дать», — думал я. — «Четыре плюс способа умереть по-идиотски»?

Г-господи. Я ещё и отупел. это было очень плохо, по-детски вульгарно и вообще — фу.

И куда подевалась моя творческая фантазия или хотя бы расположенность к ней? Картины я писа́ть могу, а облечь слова в оригинальную форму мысли — нет?

«Когда не можешь сдохнуть», — Пушкин переизобрёл русский язык именно для этого предложения, не меньше.

С другой стороны — к чему какие-либо условности и формальности? Мой дневник — моя поэзия и натюрморт.

Натюрморт…

Я улыбнулся.