Эмин Садыгов – Производные смерти (страница 27)

Странное явление, будто я в игре со сбитыми графическими настройками.

— Подумал, почему бы и нет, — ответил я, с некоторой осторожностью присаживаясь на диван, не слишком близко, но достаточно для расстояния вытянутой руки. Моя соседка чуть сменила позу, для комфортного пребывания на диване двоих людей. Такой незначительный жест, но во мне он вновь растёкся теплом. Хотя, совершенно точно, обусловлен он был возникшей ситуацией, но никак не целенаправленно относящийся ко мне… А эгоцентризм во мне всё так же благополучно процветает, неподвластный ни смерти, ни какому бы то ни было контролю при жизни. — Если я правильно понял вопрос, конечно, — неловко и дипломатично добавил я.

— T'inquiète, мне нравится ставить людей в неловкое положение, — непринуждённо объявила она.

Я лишь приподнял брови, не найдя слов, обведя глазами её окружение.

— Эм, без злого умысла, не подумай, — поспешила объясниться та со всё той же кокетливостью и добродушной улыбкой. — Вас, русских, на эмоции с незнакомцами не пробьёшь, а пережив конфуз — человек расцветает, как…

— Кактус, — закончил непроизвольно я за неё. — Извини, вырвалось.

— Кактус! Magnifique! — засияла она ярче прежнего.

Девушка, сидящая напротив нас, застрекотала то, что я даже отдельными словами разобрать не мог, обращаясь к своим соседям. Закончив, все трое снова непринуждённо засмеялись.

После этого мой сосед по дивану немного задержала свои лазурные глаза на моём лице и ласково произнесла:

— Извини, что я как подножка.

— Подножка? — переспросил я.

— Спотыкаются об меня, — грациозным движением стопы подкрепила она своё признание.

— Ничего, неловкость ведь раскрепощает, — умозаключил я словами Атанасии.

— Oui.

Никогда не встречал человека, кого можно было бы назвать воплощением приветливости и грациозности. Обычно, за ними что-то да кроется…

— «Qui n’avance pas, recule»9[9], — наконец, подал голос и третий участник их компании, словно цитирующей интонацией.

— Diacre… — разочарованно выдохнув, протянули оба женских голоса. Молодой человек лишь недоуменно засмеялся.

— Et quoi? — спросил тот, так и оставшись без ответа.

«Интересного много, но понятного — ничего», — подумал я про себя, закрепив мысль соответствующим выражением лица.

Диванная дива вновь обратилась ко мне сочувственным взглядом:

— Этого аборигена зовут Дьякон, в вашей интерпри… интерпре… в вашем варианте, — смирившись вымолвила она, движением головы указывая на обладателей имён. — Фабьен, ma chérie, а я — Эдит, — протянула она ко мне руку, представившись.

Мгновенье поколебавшись я осторожно и легко пожал её, пропустив язык вперёд мыслей.

— Пиаф? — тут же пожалев о своём существовании задал вопрос я в оба глаза со всё ещё скрепленными руками с человеком, чей взгляд в мгновение ока сменился на такой же осуждающе- разочарованный, как только что с Дьяконом.

С двух сторон раздался неловкий смешок.

Не распуская связку, я поспешил оправдаться:

— Я больше никогда не буду шутить, прошу прощения, — сердечно произнёс я.

— Э́дит, — с выражением и акцентом на «э» поправила она меня, сменив гнев на милость. — Ударение на «э», — уточнив для доходчивости.

— Ти́хон. Ударение на «и», — в попытках сгладить неловкую ситуацию представился, наконец, и я.

— Enchantée, Тихо́н, — улыбнувшись, чуть потрясла она мою руку, прежде чем разжать ладонь.

Перенервничав, я резко и неловко отвёл руку, отвесив по кивку каждому из представленных мне Эдит.

— Вы не говорите по-русски? — спросил я было у Фабьен и Дьякона.

— Примерно так же, как и ты по-французски, — ответила за них Эдит. — Отдельные слова или те, что показать волнами — могут понять.

— Волнами?

И Эдит обрисовала в воздухе жест рукой, означавший какое-либо действие.

— А, жестом, понял… — дошло до меня. — Как-то неловко, что тебе… Вам, — оступился я, — приходится быть «сломанным телефоном».

— Можно на ты, — предложила Эдит, улыбнувшись. — Тем интереснее, — ответила она уже на моё предположение.

— Как вам… у нас, давно уже здесь? — неумело связывал я отдельные вопросы в единую мысль.

— Я — да. А у ребят сегодня третий день… Доехали спустя столько лет...

— Дорогого стоит, с учётом обстоятельств.

— До сих пор не могу поверить, что они провернули это, — благодарной улыбкой озарила она своих друзей. Те лишь улыбнулись в ответ и до меня, в свою очередь, невольно дошло их настроение.

— Штекьер пока не нужен? — спросила Эдит.

— Нет, не беспокойся.

— Почему решил к нам подсесть?

— Эм, я думал, вы пригласили… — неуверенно озираясь к каждому участнику произнёс я.

— Я в смысле, почему передумал? — пояснила Эдит.

Пожав плечами, я не решился назвать истинную причину, что и сам не смог сформулировать:

— Почему бы и нет, — вновь озвучил я. — Интересно пообщаться с иностранцами.

— Но тебе нужно было подумать. Мы тебя напугали?

— Вдруг вы разводите доверчивых граждан, — ляпнул я, снова столкнувшись с наигранно недоумённо-осуждающим взглядом. — Нет, мне, мне просто нужно… чуть больше времени, чтобы подумать о чём-нибудь.

— Вот напоим тебя кофе, заведём в тёмный угол, залюбим и ограбим, — беспечно озвучила Эдит.

— Это можно провернуть и в туалете, — предложил альтернативу я. — Только во Францию не отправляете, прошу.

— Был когда-нибудь в наших краях? — с навострённым интересом спросила она.

— Да… очень давно, лет 15 назад, по-моему, — задумался я напряжённо. — Школьная экскурсия по некоторым европейским странам.

— Paris?

— Oui, — ответил уже я.

— И как тебе? — продолжала Эдит.

В ожидании ответа она, обратившись к своим товарищам, видимо, пересказав некоторую часть разговора, в котором отчётливо различил «Paris».

У меня не было желания каким-либо образом обижать странников, особенно что касается их Родины, но и лукавством прикрываться мне было не свойственно не только потому, что в первую очередь, я обманываю себя самого, но и абсолютным отсутствием навыка убедительно врать.

Бурная мозговая деятельность вновь отпечаталась на моём лице. Эдит, заметив это, решила немного снизить напряжение от щекотливой темы, взяв слово:

— Париж — помойка, — безжалостно расценила она. — Что пятнадцать лет назад, что когда уезжала оттуда.

От неожиданности в подобном откровении, не поверив услышанному, я с удивлением обвёл взглядом остальную процессию, словно в поисках подтверждения озвученному мнению или потому, что эти слова будто были сказаны мною, за что испытывал некоторую неловкость. Остановив свой взгляд на Эдит, та лишь с непринуждённым изяществом отпивала свой напиток, тонкими пальцами обхватив стакан, пальцами, что обратились ко мне, как к художнику, призывая запечатлеть их на полотне.

«Тихон, остановись!» — осадил я себя.

Эдит заметила мой перебегающий взгляд с одного на другое, усилив возникшую неловкость.

Смутился, бедненький.

— Да, разочарован, — признался я откровенно. — Не скажу за всю Францию, но Париж прекрасен только в фильмах и в описании у Ремарка какого-нибудь, в целом… И то, не сам по себе, лишь через призму рассказчиков… Как и Диснейлэнд, — добавил я, после некоторого раздумья, вспомнив и подобный опыт.