Эмин Садыгов – Производные смерти (страница 28)

Эдит сосредоточенно слушала. Каждый раз поднимая на неё взгляд меня обдавало жаром, как мальчишку с наступлением пубертата. Ничего, кроме стыда, не оставляя за собой.

— А как вам Москва? — задал уже вопрос я.

— Красавица. Чистая, ухоженная, — немного задумавшись, ответила Эдит. — Для меня. Третий Рим, как-никак, но и не идиллия, несмотря на лоск, блеск и все блага, что душе угодны…

— А для ребят? — кивнул я в сторону безмолвных собеседников.

— Comment va la Moscou? — обратилась к своим друзьям моя мимолётная муза.

— Géant! — обратилась ко мне Фабьен. — Je ne savais pas à quel point elle était énorme10[10], — поделилась она с чувством своими впечатлениями.

— Propre, beau et délicieux, — следом методично произнёс Дьякон.

— Им нравится, если вкратце, — улыбнулась мне Эдит.

— …А я так про вашу столицу, — неловко смутился я, снова.

— Важнее и привлекательнее честность, а красота слов не стоит ничего, если сам не веришь в них, — заключила… французской глубокомысленностью Эдит. — В конце концов, сколько людей — столько и мнений. Не всем может прийтись по вкусу как Париж, так и Москва, — подмигнула она мне.

— Всё так, — всецело согласился я. — Эм, что успели посмотреть?

— Oh, пока мы изучаем то, что знаю сама, — оживилась Эдит. — Город мне каждый раз кажется незнакомым. А метро! Паучок11[11] разрастается быстрее, чем я успеваю запомнить названия станций и нужные выходы. Особенно на «Китай-Городе», Господи… — с чувством отозвалась она.

Далее, она вспоминала и рассказывала, что успели посетить и показать своим друзьям. Мне почему-то это стало интересной темой и для обсуждения, и для погружения во всё, что Эдит и её компания успела сделать за неполные три дня. Очаровательный шарм придавал и французский флёр, и сменяющиеся по мере взаимодействия языки повествования от обращающихся и к тем, кому обращались.

Но себя я так и не смог почувствовать полностью вовлечённым, возвращаясь к зову тьмы, чья пелена окутала меня безвозвратно. В такие моменты, словно чувствуя моё отрешение от мира сего, Эдит возвращала меня к моменту, что происходит здесь и сейчас. Намеренно или случайно — я не знаю.

— Может, ты что подскажешь, Тихон? — вернула меня в реальность Эдит, в один из таких случаев.

— Кхм… Запишешь? — выходя из прострации, спросил я малоубедительно для человека, что был последние несколько минут совсем не здесь.

— Dans toutes les oreilles, —улыбнулась она, пристально посмотрев на меня.

Пока я перебирал самые неочевидные или недошедшие до своей очереди места, начиная от лавочек, заканчивая заведениями, музеями, проспектами и, в целом, городом, я время от времени потягивал свой напиток, совершенно растворившись во всём, как и обо всём позабыв: и о бинтах, и мандраже, и о том, что, даже держа стакан двумя руками, моё лицо, при отсутствии какого-либо контроля, выражало весь естественный спектр эмоций. А задумался я об этом, лишь в очередной раз поставив стакан на стол, после чего забинтованную руку пронзила колющая боль и я машинально прижал её к туловищу, когда вокруг возникло молчание. Оно окружило меня так же неожиданно, как и было прервано наблюдавшей за этой картиной Эдит и её гостями.

— Болеешь? — осторожно спросила она.

— Можно и так сказать, — ответил я, стараясь не пересекаться с взглядом собравшихся за столом. — Только сейчас вспомнил вопрос, который так и не задал, — щёлкнув пальцами, признался я.

— Вперёд, — поддержала Эдит.

— Вы ведь, ну… все французы?

— Ты сомневаешься? — Эдит с удивлением подняла брови.

— Уже нет, но с тобой так и не определился.

— Как сам считаешь, кого во мне больше?

— Человека, — не задумываясь ответил я многозначительно. — Остальное определяет каждый сам для себя.

— Хороший ответ, — улыбнулась она. — Я француженка, да, но родители с юности связаны двумя странами, поэтому Россия, для меня, как и второй дом, так и поездка к бабушке, например, по ощущениям, — рассказала Эдит. — Несколько лет назад они… предложили приехать сюда с ними: сменить обстановку, закончить учёбу, помочь со своими делами. Соскучилась, да и в целом… Смена обстановки — utile, —добавила она.

Я понимающе кивнул и улыбнулся в ответ.

А ещё мне показалось, что говорит она только о том, что может рассказать, не вдаваясь в подробности перед первым встречным.

И в этом я её понимаю.

— Что расскажешь ты? — продолжила она.

— Рассказывать особо не о чем, — немного поколебавшись, ответил я, как Питер Паркер в одном из фильмов. — Что тебя интересует? Или вас? — учтиво переведя взгляд и на её компаньонов.

— Только то, что сам пожалеешь… Нет, пожелаешь, pardon, — чуть смутилась и расплылась в мягкой улыбке она.

— У ребят не узнаем? — кивнул я в их сторону.

— Им интереснее наблюдать, чем участвовать, — с твёрдым убеждением ответила она.

Я неопределённо мотнул головой.

— Я редко с кем иду на контакт, — прояснила она ситуацию.

— Интересно, а так и не скажешь… — произнёс я, в первый раз не отводя от Эдит прямого и долгого взгляда.

— О чём задумался? — спросила она после некоторой паузы.

— Пальцы, — отстранённо ответил я, снова залившись румянцем, и снова вперёд мыслей.

Эдит прищурилась в немом вопросе.

— Как ты берёшь в руки стакан, — вторя словам действием, произвольно воспроизвёл я своими ослабленными культяпками представленную передо мной картину. — Как-то органично и так… воздушно. Изящно для обычного действия, словно ожившее полотно, — признался я искренно и совершенно оторванно от реальности. — Очень красивые руки, а то, как ты взяла стакан и поднесла к себе, у меня… Мне показалось, что я мог бы обыграть увиденное на холсте и тогда картина бы отпечаталась не только в моей голове, но и наполнила чувством прекрасного всех, кто её увидит. Вот, — выдохнул я, отводя душу свойственной мне чрезмерной откровенностью, о чём, как принято, в ту же секунду и пожалел, и почувствовал накатывающую неловкость.

Нависшее глухое молчание нарушал лишь шёпот Фабьен и Дьякона между собой, пока мы с Эдит обменивались взглядами, в полном неведении, как она восприняла мой душевный порыв. Снова потянувшись к своему стакану, та непринуждённо отозвалась на услышанное рассуждение:

— Интересно, — отпила она всё так же поэтично-художественно.

— Не подумай, это… не завуалированный флирт. Да и не умею, просто… так легче доносить возникшие образы, — приложив немыслимые усилия, чтобы моё пояснение звучало как можно более беззаботно, ответил я.

— Значит, не предложишь побыть твоей моделью, пока воплощаешь этот образ?

— Необязательно. Я ведь запомнил.

«Вот идиот», — прорвался внутренний голос на только что сказанное вслух.

Я посмотрел на собственные руки, что до сих пор едва чувствую, после… череды определённых событий.

— Если руки дойдут, — прибавил я, обращаясь самому к себе.

— Они от тебя уходят? — напомнила о себе Эдит.

Я посмотрел на неё растерянно.

— Ты сказал: «если руки дойдут» — могут не дойти? — внесла она ясность.

— Могут, — улыбнулся я. — Могут и не дойти. — Подытожил я.

Что-то неприятное нарастало во мне, напоминая о том, от чего отвлёкся на… полтора часа! С удивлением взглянул я на часы.

— Торопишься или мы тебе надоели? — с деликатной прямолинейностью спросила Эдит.

— Ни то, ни другое, — признался я. — Просто привычка.

Эдит не поверила этой интерпретации.

— Мне… мне сложно находиться на одном месте слишком долго. Тело требует движения, смены обстановки, — раскрыл я истинную причину. — Чтобы с ума не сойти, видимо. А, может, просто… я такой.

— Куда обычно направляешься?

У меня был лишь один ответ:

— Вперёд, куда приведут ноги.

— А к людям относится твоя… особенность?

— … В смысле, бегаю ли я от одних к другим?

Эдит несколько смутилась, видимо, из моих уст вопрос прозвучал совсем не в той форме, что вкладывалось изначально.