Эмин Садыгов – Производные смерти (страница 17)

— Да, Вы говорите, что пришли сюда по необходимости, по принуждению, иными словами, но для чего именно?

— Эм… чтобы отцепились от моей жо… кхм, — нужно соблюдать манеры приличия. — Для сопровождения незваных гостей туда, куда не приглашали. И раз я здесь — на какое-то время отстанут до следующей своей отчётности. Всё это, — прокрутил я пальцем, обводя пространство вокруг себя. — Мне не нужно. У меня нет вопросов, запросов — как угодно, которыми мог бы поделиться.

— Я обязана задавать вопросы, особенно следующий, к которому мы должны были подобраться осторожно, но, раз в Вас не имеется какой-либо заинтересованности, придётся перескочить…

— Я знаю, о чём Вы спросите, — ухмыльнулся я, нагнетая общее напряжение в воздухе. — Но я не буду отвечать на этот вопрос.

— Мне нужно составить отчёт, Тихон, и у меня имеется ответственность перед людьми, что направили к работе с Вами. Если им сказать, что Вы не оставите попыток снова наложить на себя руки — «гости» пожалуют независимо от Вашего желания, где не оставят никакого выбора, кроме вынужденного лечения.

— Очень интересно слышать подобное из уст специалиста, называющего себя психиатром, что какой-либо ментальный недуг поддаётся лечению, — отметил я безжалостно.

Атанасия с сожалением смотрела на меня:

— Горько, что Вы такого мнения, и что жизнь привела Вас к подобной оценке.

— Ну… Вести за собой жизнь — моя ответственность, так что…

Пауза была гнетущей, поэтому я решил прервать молчание:

— Хотите помочь? — решил подобраться я с другого угла.

— Безусловно, — отчеканила та автоматически.

— Формально или по существу?

— К сожалению или к счастью, в моём случае — оба понятия взаимосвязаны.

— Вы можете написать в этом отчёте что угодно, и Вас не притянут ни за что. Вы не несёте ответственность за действия кого-либо, даже во время «лечения», как говорите. Тот, кто ищет решение или выход — всегда найдёт его, пусть даже поздно, чем рано.

— И каково Ваше решение, в чём бы то ни было?

Необязательно было отвечать — нужные слова и без моих потуг витали в воздухе.

— Мне здесь больше нечего делать. В жизни. Я не ценю то, что у меня есть; не получил ответы на вопросы тогда, когда были нужны; не получил нужной поддержки, когда была нужна, в моменте. У меня не осталось ни ценностей, ни убеждений, ни причин, ни сил, чтобы снова прикладывать то, чего не осталось, и во что не верю, в какие-либо способы «поднять меня на ноги». Как и оправдывать мне себя — тоже нечем. Попробую я что-нибудь другое — ничего не поменяется во мне внутри, понимаете?

— Отчего Вы так решили?

— Я бы не стал говорить о том, что не сделал или не пытался сделать, — я приложил руку к груди. — Здесь — только боль, что даже не тлеет, а разгорается всё сильнее. Разочарование, невзгоды, да и вообще всё то плохое, что мы способны прочувствовать и воспринимать… Устал, — выдохнул я. — А мне, я… Нет у меня сил, и нет причин находить их, начинать что-то сначала, когда всё, что у тебя было, всё то, что и характеризуется жизнью — больше существует… Только в памяти, пронизанной болью.

— Как насчёт попробовать найти то, что было утрачено? Оно не будет тем же, да, но оно будет другим, не умаляя ценности…

— Вы не понимаете, о чём я говорю, как и все, с кем пытался поделиться своими переживаниями, — снова не дождавшись, ответил я смиренно. — Если нужно что-то искать — оно того не стоит. К тому же, у меня не осталось даже себя самого, — добавил я.

— Я хочу понять Вас, Тихон, и о чём Вы говорите. О чём Ваша ситуация. Это… это моя работа — пытаться понять и услышать.

— Устал, честно… мусолить эту тему уже очень давно. Бесполезно… Сдаться — тоже решение.

— Но ведь…

— Вы не сможете влезть в мою голову и душу, как бы мы ни старались понять друг друга и быть откровенными.

Атанасия замолчала. Не знаю, о чём она думала в тот момент.

— Что бы Вы ни написали, даже если меня принудительно закроют — это лишь ускорит мой вечный покой. Хотите знать чего хочу? Покой. Вечный.

Она продолжала слушать.

— Я сделал всё, на что хватило, сверх этого — предложить нечего, да и неоткуда черпать… ресурсы? — вспомнил я уместную и не очень терминологию.

Ответа не было.

— Мне не помогли в тот раз, рассказывая всякую чушь о том, что: «это не конец, пока Вы живы, смысл и ценность есть в другом» — и вот всё такое, как прописано в методичке. Но когда я задаю элементарный вопрос, как мне жить дальше, чувствуя вину, боль и всё то, что я им описываю, что я слышу? — спросил я риторически. — Правильно: ещё одно «такое» про: закаление души испытаниями, а смерть так или иначе придёт. Ото всех. Все считают, что подобная форма утешения и поддержки хоть как-то пригодна, ну… ко мне, по крайней мере. Раз уж обо мне идёт речь.

Атанасия сосредоточенно продолжала слушать.

— Хватит, устал. Нашёл своё решение — не приумножать. Не приумножать боль, а мне постоянно больно, понимаете? Для чего ваши… коллеги пытаются использовать какие-либо уловки, убеждая рассмотреть что-то, с другой стороны, когда тебя интересует именно та, на которую смотришь, — раком что ли встать нужно, чтобы расширить кругозор? Но всё это — ложь. То, с чем человеку будет удобно жить, а не с тем, как он воспринимает сам. Вот, как я это вижу.

Взгляд Атанасии выражал и сочувствие, в том числе.

— Не надо так смотреть. Предпочту свои убеждения, честные для себя, насколько бы болезненными они ни были, как и свой опыт, чем такая низость в виде… уловок, что пропихивают коллеги Ваши.

— Тихон… — снова попыталась взять слово моя слушательница.

— Если человек не способен быть честным перед самим с собой, кто он, если не трус и лицемер? А я ведь, ещё и мужчина. Как это возможно, чтобы мужчина был и слабым, и мог проявлять свою боль? — высказал я с издёвкой. — Слабость нам нужна ни от кого, кроме мамы, да, нет? А в моём случае — мать не нужна мне самому.

Вновь потемнело в глазах, снова не рассчитав собственные силы.

— Не принимайте на свой счёт. Меня не волнует, какой Вы специалист или человек, — завершил исчерпывающий монолог глубоким выдохом. — Кофе — годится, Вам принести?

— Нет, спасибо большое. Можете взять любую чашку, которая понравится, — сказала Атанасия, заметив моё движение.

— Курить у Вас нельзя? — спросил я, в ожидании готовности напитка.

— К сожалению для Вас — нет.

***

Я вернулся в кресло, неся чашку в обеих руках. Сил всё не прибавилось.

— Болит? — спросила она с заботой.

— Я не чувствую, да и привык как будто.

Атанасия отложила планшет.

— Вы туда мои шутки записываете? — решил разрядить я напряжённую атмосферу.

Но лекарь души лишь ухмыльнулась.

— Могу ли я задать ещё несколько вопросов?

— Я не могу дать гарантий, что отвечу на них.

— Настаивать не стану, даже с учётом того, что Вы рассказали, и с той информацией, что есть у меня. Вы правы, моё влияние ограничено, особенно — когда пациент не заинтересован в этом сам. Но, в данном случае, как и во всех остальных — я всё же попробую использовать то, до чего смогу дотянуться.

Я не реагировал, давая возможность закончить мысль без моих перебивок.

— У Вас есть близкие люди, те, к кому можете обратиться?

Я неуверенно покачал головой.

Будто и были, но…

Я о них не помню.

— Семья? — продолжала она. — Может быть, обсудить с родителями?..

— У меня никого нет, в том числе тех, с кем мог бы что-либо обсудить, — ответил я содержательно.

— Но у Вас же есть родители?

— Формально — да, но они совсем не те люди, с кем я бы хотел и мог обсуждать что-либо.

— Могу ли я узнать поподробнее о Ваших взаимоотношениях?

— Нет, — категорически отмёл я.

— Друзья, коллеги — кто-нибудь?