Эмин Садыгов – Производные смерти (страница 15)
— Всегда пожалуйста, товарищ …
Она меня как-то назвала, но я… не услышал.
Мой слух, как и память, тоже стал выборочном в своём восприятии?
— … У меня были друзья-военные?
К моему удивлению, все трое смерили меня таким взглядом, словно я напомнил и озвучил вслух тему, запрещённую для упоминания.
— Очень смешно, — сухо ответила Аня.
Жестом и с неловкой улыбкой я попрощался с подругами и вышел из двери.
Ладно, за сумасшедшего меня не приняли… В полном смысле этого значения, но меня начинает беспокоить и слух, и память, которая будто заблокировала важные фрагменты из жизни.
Что я ещё мог забыть?
Спускался я, отогнав переживания, и без каких-либо чувств, несмотря на добавленные обстоятельные новости, что, конечно же, могут считаться благими лишь отчасти.
Но не для меня, не сейчас. Смысла от них, как и от всего происходящего, меньше, чем от шампуня для собак птицам.
Да и сил не было никаких, честно признался я себе.
— Бывай, Вов, — снова попрощался я с нашим сторожилой.
— И вам не хворать, молодёжь.
***
Я снова сидел на знакомой скамье, только в светлое время суток, что было весьма непривычно. Поток музыки и фоновую апатию, под которой не хочется и не можется ни думать, ни существовать, прервала вибрация входящего звонка.
Я вспомнил о том, что должны будут связаться службы психологической помощи или подобной бесполезной организации…
Бесполезной для меня.
Поэтому во избежание худшего сценария на звонок пришлось ответить:
— Слушаю.
— Добрый день, Тихон Альбертович? — спросил мелодичный голос по ту сторону.
— Просто Тихон, — ненавижу, когда называют полным именем. — Да, слушаю.
— Вас беспокоит Атанасия Димитриевна, я…
— Чего? Как?.. Прошу прощения, конечно, — перебил я вслух неожиданно для себя самого. — Не расслышал имени, — расслышал, просто не поверил своим ушам, подумал, снова о… особенностях искажения информации.
— Атанасия, — бесцветно повторил входящий голос.
— Атанасия Димитриевна, — вздохнул я смиренно. — Ваши родители ведь в курсе, что правильно «Анастасия»?
— Смешно, свежо и как оригинально, Вы себе и представить не можете…
— … Прошу прощения, — пристыженно пробубнил я. — В первый раз слышу такое имя.
— Ничего, всем непривычно, — ответила носитель не самого очевидного в наших краях имени. — Я врач-психиатр из филиала Психоневрологического диспансера №7, меня назначили Вашим специалистом по работе с ситуациями «преднамеренных повреждений».
— Ясно. Можно без формальностей, не утруждайтесь.
— Я Вас не отвлекаю, найдётся несколько минут?
— Найдётся. Чем, эм… что Вы хотели обсудить?
— Ваши возможности в необходимости посетить меня. Ваше состояние позволяет проведение сеанса в очном формате или дистанционном?
— Вариант непосещения рассматривается?
— Если желаете продолжить диалог с правоохранительными органами, вместо меня.
— Понял… Думаю, очно. Чтобы недовольство на моём лице считывалось в полной мере.
— Прекрасно, как Вы смотрите на сеансы во… второй половине дня, скажем, в диапазоне с 17 до 19 часов?
— Да… да, сойдёмся на шести часах вечера, без проблем.
— Договорились, я пришлю адрес и остальные данные текстовым сообщением.
— Благодарю, кхм… сердечно.
— Можем начать с сегодняшнего дня, к слову, сейчас у нас… момент…
Я молчал, сопротивляясь самой необходимости в очередной раз ввязываться и соприкасаться с этой темой.
Особенно из-за собственной недальновидности и глупости.
— Тихон Альбертович, Вы здесь?
— Просто Тихон, — напомнил я с раздражением и выдохнул. — Да, конечно, мне ведь делать то больше неху… Пришлите адрес, пожалуйста.
— Хорошо, до встречи.
Но делать мне и вправду было нечего. Так чего бурагозил?
***
Пока я пытался упорядочить информацию, что была в сообщении, невольно возникла картина того, что вся история с потенциальной терапией может усугубить и без того сомнительное и пограничное состояние, а с учётом моего отношения к мероприятию как самому явлению — ни о чём хорошем предполагать не приходится.
Мне не помощь нужна, как и попытка навязать те убеждения, что ложью, малодушием и удобным утешением проложат дорогу к весьма простой мысли о том, что жить стоит ради самой жизни, какие бы ситуации ни возникли и бла-бла-бла.
Больше и дальше этого умозаключения — этот бесполезный здравоохранительный рудимент предложить был не в состоянии.
Ну, кроме феназепама.
Помню, уже проходил.
Пока я предавался размышлениям и сожалениям о ситуации, в которую попал, — не заметил, как добрался до нужного места.
Видимо, очередной побочный эффект неудавшейся смерти.
Даже с музыкой, вокруг чувствовалась давящая тишина на этой улице: ни проезжающих машин, ни людей, ни стрекота живого города — ничего.
Сквозь музыку я мог слушать звук тлеющего кончика сигареты.
При входе и на цоколе свежевозведённого здания — никого не было. Я осмотрелся, свет еле тянулся с потолка, лишь тонкой плёнкой покрывая стены внутри.
Очень оптимистично, для здравницы по вопросам ментального здоровья.
— Ну нихуя себе филиал, — оценил я вслух, заходя в лифт.
***
Найдя нужный кабинет, я вновь простоял перед дверью какое-то время.
Так и не понял природу возникновения подобного явления.
Страха не было, как и неуверенности перед неизвестным.
Просто… ничего. Ничего не имело значения, но сразу, какую-либо дверь — я больше не мог открыть из-за невидимого внутреннего и видимого внешнего барьера…