Эмин Садыгов – Производные смерти (страница 11)

Она недоумённо посмотрела на меня тогда:

— «Эм, ковёр», — очертила и обвела девушка верх-вниз руками в воздухе свёрнутый рулон, словно на презентации. — «Прямиком из Персии».

— «И ты его сама дотащила?»

— «Да кто мне поможет?»

— «Как насчёт…» — так. Имя или прозвище растворилось в тишине.

— «Уж лучше самой…» — неутешительно вздохнул силуэт.

***

— Да наплевать мне, что вы думаете, и что чувствуете при этом — тоже, — вернулся я обратно к крайне неприятному разговору. — Я несу ответственность только за себя, а за вас и за ваши чувства — только вы сами, тем более, когда в них я нисколько не заинтересован.

— Господи, мы же не враги тебе, за что ты до сих пор злишься? — снисходительно и с нарастающей обидой спросила мать.

— Конкретно сейчас — за то, что суёте свой нос туда, куда не звали и не просили, а в целом — за то, что вы не поняли моих слов сразу.

Раскалённая атмосфера почти достигла своего катарсиса.

— Вы мне не нужны, — продолжил я, прилагая остатки сил для завершения разговора. — Благими, социальными, родительскими… да с любыми намерениями. Мне они не интересны нисколько, как и вы… Уходите, у меня нет сил даже на то, чтобы встать.

Я уже почти было потерял сознание, как вспомнил об открытом вопросе:

— Вам Матильда позвонила?

— Да! — ответила мать.

— Как… как ей удалось?

— Я не знаю, мы не знаем, — запнувшись, снова отвечала мать. — Просто дозвонилась и кричала, я сразу поняла, что надо трубить во все колокола…

— Каким образом?

— Просто почувствовала…

— О, Господи… — с презрением вырвалось у меня. — Вы её пытались забрать?

— Она отказывалась уходить, думали, засыпать ей корма и воды, но ты нас опередил. Даже свет ей был не нужен. Ей нужен был ты, живой… Она макушкой ударилась, видимо, во время того, как, ну, всё это происходило.

В этот раз я почувствовал, но смог сдержать слёзы.

— Спасибо, что позаботились о ней.

— Тихон, — Маргарита подошла вплотную к креслу и пыталась взять меня за руку, но мне хватило сил отдёрнуть её. — Ты отдохни и подумай о том, что жизнь состоит не только из потерь и всего плохого, что происходит. Тебя не просят не сдаваться и быть сильным во всём. Просто отдохни — и живи дальше. Мы все там будем.

— Так и напишите на моей урне или могильном камне, — ухмыльнулся я с издёвкой. — Или на лбу, в конце концов. Разницы нет.

Это были последние слова, на которые хватило сил перед тем, как оставить эту реальность позади.

***

Очнувшись ранним утром — уже никого не было.

Лишь тишина, что всегда со мной.

Восьмое мгновенье

«Работаем!»

И снова мне нужно было подняться. Запах еды и чистоты — первое, что почувствовал после очередного нежелательного пробуждения.

В этот раз обошлось без рвотных позывов.

Кто-то укрыл меня пледом. Как это мило и совершенно… абсурдно трогательно. Не нужна мне забота от тех людей, от которых не желаю её получать.

Градацию между неблагодарным мерзавцем и самодостаточностью оставлю на суд живым и тем, кто пытается найти причину для поведения и отношения ко всему, что свойственно человеку.

Матильда вернулась спать на своё место, стоило мне освободить его, что неприятно, но неожиданным не было.

Мне очень не хватает её тепла, ровно как и невыносимый стыд не позволяет к ней приблизиться или удержать взгляд на её холке дольше, чем едва заметный миг.

Кухня чувствуется… наполненной. Не столько забитым холодильником или едой на столе и на плите, сколько ощущением, что здесь царила жизнь, пока я спал мертвенным дрёмом.

Снова записки, Господи помоги… но хоть в этот раз — дельные и касающиеся еды:

«Не забудь добавить сыр», «Не забудь убрать в холодильник», «Береги себя, ты обязательно преодолеешь и этот этап, каким бы ужасным он ни был. Пока жив человек — всё возможно».

Я ухмыльнулся, читая последнюю, — значит, и шанс покинуть «бренный мир» остаётся возможным. Очередное напутствие, о котором никто не просил, лишь бы не тратиться на похороны.

… В общем-то, можно понять и эту позицию.

… Но я им благодарен за всё. Кто, если не родители, примут тебя, в какую бы редкую сволочь ни превратился их ребёнок?

В большинстве случаев.

Мне нужно было подтянуть или перевязать бинты. Раны почти не кровоточат, а если и так, то и не замечаю.

Неожиданно, как подарок не по адресу, хорошая новость: порез на правой руке был неглубоким. Слишком мелким, чтобы остался шрам.

А вот то, что уже свойственно мне — ирония, заключающаяся в том, что порез на левой — отдувался за них обоих.

… Разве я не проткнул обе руки почти насквозь или меня в этом убедил искажённый эмоциями рассудок?

Не знаю. Снова… снова что-то навевает в подсознании…

***

— «Это “Пеларгония-плющелистная”, дружище», — выдохнул образ, рассказывающий мне о чём-то со слезами на глазах, сам того не замечая…

Моё состояние сейчас — это некая преемственность и воздействие от другого человека? Но я не могу вспомнить, какую роль он играл в моей жизни. А пеларгония, это вроде бы… цветок?

— «Перед отпуском были на задании, где впервые испытали их в боевых условиях. Система автонаведения приняла нас за противника, Тея чуть монитор не снесла перед собой, проклиная техслужбу» …

***

Так…

Нет, не так. Вообще не понимаю, о чём идёт речь, причём здесь цветок, война, какая-то Тея, и почему… никак не могу вспомнить имя, плакал с улыбкой на лице, от которой холодило в душе́?

***

С чудовищным усилием приходилось проталкивать в себя пищу вместе с болью, словно разрывавшей желудок и кишечник на части. Но и силы, справедливости ради, также насыщали энергией тело.

Решил проверить и телефон, в сопровождении трапезы. И каждый раз, когда читал сообщения от людей, о которых и забыть успел, — и боль прошла, и сами люди словно просто растворились в памяти.

Ухмылка, полная разочарования, не покидала меня во время всего действия.

Да, мы становимся значимыми только тогда, когда нас нет.

Ну погоревали бы пару минут и вернулись к своей жизни.

Делов-то.

Надо было решить, было ли у меня что-нибудь на повестке дня или придумать себе занятие, чтобы не сойти с ума взаперти в воздвигнутой собственными же руками клетке.

Мог бы пойти в мастерскую, узнать свой «рабочий» статус, а там — видно будет.