Эмин Садыгов – Производные смерти (страница 1)
Эмин Садыгов
Производные смерти
Глава
Предупреждение
© Эмин Садыгов, 2026
Это сова
Предисловие
Я слышу прорывающиеся сквозь сознание голоса. Снова и снова. Пока эхом доносящиеся, но самые страшные, что слышала в своей жизни, и самые дружелюбные, мягкие — те, которым можно довериться в чём угодно.
Не могу дотянуться до лица, чтобы вытереть нос, из которого медленно вытекает кровь. Она мешает мне отдышаться или хотя бы сделать даже небольшой вдох.
Белая сорочка уже давно перестала быть белой, а сейчас больше похожа на тряпку или холст любителя художника-абстракциониста, для которого любая клякса имеет чуть ли не сакральный смысл.
Мне больно. Очень больно. Рубашку, прилипшую к телу, пропитанной по́том, кровью, мочой и слезами, — хотелось разорвать, лишь бы не чувствовать на себе ничего, предпочитая остаться голой.
Честь и уважение к своему телу перестали иметь значение, стоило мне переступить порог учреждения, в котором «лечат» душу.
Если бы я только могла двигать руками… Или ногами, туловищем, головой — да чем угодно.
Если бы я могла закрыть глаза… Может, было бы легче.
Но пока я привязана к какому-то пыточному креслу. Наречь его чем-то иным язык не поворачивается.
Мало того, кроме этого кресла и опутавших его проводов, подключённых к разным частям тела, в этой поганой зеркальной комнате ничего не было.
Думаю, так сходят с ума и теряют рассудок даже самые стойкие духом люди.
— Детка, ты слышишь меня? — уже отчётливо прорвался до меня знакомый мягкий голос, убавив самую неочевидную музыку, что могла играть на фоне.
И зачем-то.
Ответить я всё ещё не могла как минимум из-за крови во рту. Прокусила язык или щёку, которых тоже давно не чувствую. Зато голова готова была расколоться на мелкие кусочки.
Взгляд не мог сфокусироваться ни на чём из-за слёз, что не смахнуть; и вдохнуть по причине той же крови, только из носа.
Я не могла ничего, кроме постукивания пальцами.
В катакомбном подземелье, где должны, скорее, прятать монстров, а не проводить медицинские процедуры на ком-либо из этого мира живых существ, тяжело отворилась дверь и в комнату зашёл едва различимый моим взглядом человек-белый халат, что протянул передо мной пустую миску, куда я, наконец, смогла выплюнуть скопившуюся кровь, после чего тот начал протирать моё лицо, вытащил капу, прочистив ту и вернув обратно в рот после того, как дал высморкаться, и стакан воды, который я осушила залпом.
Он удалился так же быстро, как и появился передо мной, после чего дверь со щелчком захлопнулась, и я снова погрузилась в тишину.
Зловещую и давящую на меня со всех сторон.
Ещё и эти зеркала, где невозможно было спрятать взгляд от того, что в них отражалось.
Я. В них отражалась я.
И на такую себя я не могла не то, что смотреть, но даже мельком ухватиться за силуэт в отражении.
— Лучше? — спросил мой невидимый мучитель. Хотя, скорее всего, себя он считал целителем. Только вот, почему он говорит на английском? Неужели у нас в стране не нашлось нужных специалистов?
Мне почему-то хотелось, чтобы он тоже был французом. А то вечно эти англичане лезут, куда не просят и не лезут, когда речь идёт о жизни и смерти.
— Это Вы так шутите? — не поверила я своим ушам, услышав, лучше ли мне.
— Понимаю, как это может выглядеть, — сочувственным, но нисколько не обнадёживающим был его уставший выдох.
— Вы англичанин? — решила я отвлечься и затянуть время до следующего подхода. Но ни к одному из них я не буду готова никогда.
— Да, — признался он. — Но думаю, ты ненавидишь меня не из-за этого.
— Какое отношение мне испытывать к боли? Благодарность? Вы понимаете, что единственная… кхм, — откашлялась я. — Единственная моя надежда сейчас — сдохнуть в этом поганом, вонючем кресле? — разрыдалась я снова.
— Я знаю, детка.
— Что вы знаете? За что? — я не могла повысить голос, но казалось, будто я кричала сквозь снова накатившую волну эмоций и слёз, застилающую глаза. — Вы же пытаете меня!
— Я знаю, как это выглядит, — уточнил он. — Поверь мне, никакого удовольствия я не испытываю — стоять и смотреть на твою агонию боли…
— За что? — не унималась я и сильнее забилась в своей беспомощности.
— Лучшего не изобрели, — спокойно объяснял он. — Пока что — это самый эффективный метод, что доступен людям, я уже говорил. От классического ЭСТ1[1] толку мало, если он вообще есть…
— Да вы же убиваете меня!
— Нет, мы убираем то, что мешает душе и телу жить. Тебе никто не позволит здесь умереть.
— Почему же вы прячетесь там?
— Я могу не прятаться, — невозмутимо откликнулся тот. — Могу побыть и постоять рядом, но этим сделаю хуже, когда ты выйдешь из этих стен с ещё одной травмой и недоверием ко всем людям, что пытаются тебе помочь, — меня выводил из себя его ровный, и даже беспечный голос, словно мы на лекции с нерадивыми школьниками, которым необходимо рассусоливать буквально каждое слово.
— Ага, легко тебе говорить стоя за стеклом!
— Да, легко, — ладно, этот ответ застал меня врасплох. — Но не думай, что в тебе я не вижу, например, своего ребёнка или любого другого человека, которого не то, что нужно, — а необходимо провести через все круги Аида, чтобы жить стало легче и лучше… Или хотя бы попытаться…
— Не станет, ты не можешь этого знать! Месье доктор! Я либо сдохну, либо выйду с выжженными мозгами!
— Этого не будет. Станет намного лучше, даже если ты сама не веришь, — что неудивительно, конечно, и имеешь на то полное право, но, пока мы живы — всегда есть шанс, а здесь, к тому же, доказательный, а не потому, что мне льстит роль и образ «безумного доктора», пытающего беззащитных девочек.
Отчаяние пробрало каждую клетку души — неизменно приходящей и оставляющей след в моментах, где я не принадлежу сама себе — лишь веянию жизни.
— Мама… — взмолилась я, чуть громче шёпота. — Я хочу домой… очень хочу домой.
— Нам нужно продолжить, дорогая, — безжалостно сухо распорядился он. — Но ты выйдешь отсюда сегодня, завтра, и каждый раз после всех процедур. Тебя здесь не оставят даже на ночь. Послушай… ты будешь жить лучше, чем можешь себе сейчас представить, потому что сидеть в этом допотопном кресле и комнате из фильма ужасов — значит выбрать жизнь, а не то, с чем тебя к нам привели.
Я услышала его вздох, напрягшись всем телом, где ни единого звука не могло добраться до меня.
— Прости меня. Продолжим.
И перед тем, как он начал зачитывать продолжение своего текста, вместе с вновь нарастающим током, что вынуждал болеть даже кости; с лампочками, начавшим своё световое шоу напротив меня; с кровью, что снова начала течь из носа; со слезами и моим безмолвным зовом к папе и маме — пришла одна мысль — которой здесь не место, но, может, станет каким-никаким утешением, пока собственные крики не начнут перекрывать мой внутренний голос.
Сегодня — пятница. И мне исполнилось пятнадцать лет.
Первое мгновенье
Москва. Тихий и мирный угол на юго-западе города, между раскинувшимися парками и одной из ветвей столичной реки. Не той, что на открытках, а другой, — незаметной, может, и забытой. Приличный район, не лучше и не хуже других в чертах города.
Может… Нет, всё-таки есть куда хуже, и куда лучше места, где не то, что жить не хочется, но и мимо стараешься не проезжать.
Влажный после дождя вечер поздней осени. Пасмурно. Атмосфера, как из классической прозы: разноцветные листья после ливня, влажный асфальт, по которому шепчет холодный ветер.
Я обмяк в кресле после проделанной работы. В одной руке — сигарета, в другой — вино. Курю, не отводя взгляда от стены, прожигая её пустым и тяжёлым взглядом. Только проигрыватель с винилом «