Эмили Роуз – Убийство Уильяма Норвичского. Происхождение кровавого навета в средневековой Европе (страница 23)

Только после закрытого ночного освидетельствования тело Уильяма было перенесено в здание капитула. Это произошло на следующее утро при торжественном собрании всего монастыря[437]. Любопытно, что мощи поместили не в алтарь, но, как якобы попросил сам подмастерье в видении Томаса, «под скамьи для мальчиков»[438]. Мощи святых обычно помещали в алтарях: каждое здание капитула имело как минимум один алтарь. Нет ни одного другого документально подтвержденного случая помещения мощей святого под скамьи учеников. Однако в позднем Средневековье прихожане часто просили, чтобы их похоронили поближе к тому месту, где они сидели в церкви при жизни, согласно их статусу[439]. Высших монастырских иерархов погребали в зданиях капитула не для почитания мирянами, а из‐за особой привязанности к ним монахов. Перенесение останков Уильяма не обязательно предвещает почитание его в лике святого, хотя Томас Монмутский употребляет официальный термин translatio. Этот шаг не свидетельствует о признании Уильяма святым, но, скорее, означает, что его тесно отождествляли с монахами и мальчиками из приората. Возможно, погребение под скамьями стало компромиссом с теми, кто полагал, что Уильям недостоин места у алтаря.

Не исключено, что монахи рассматривали захоронение в здании капитула как временную меру, пока строились планы тщательно продуманного погребения в соборе, которое и состоялось год спустя. Останки, ожидавшие официального перенесения, нередко помещались в разные промежуточные места упокоения на территории монастыря и очень часто под защитой стен капитула. Поэтому помещение останков Уильяма под скамьями могло быть временным при подготовке к более торжественному и публичному ритуалу. Томас ясно дает понять, что церемония translatio в здание капитула была произведена в спешке. Он пишет, что приготовления уже сделаны, но на самом деле саркофаг не подошел к определенному для него месту[440]. Епископ Тарб дал указания, как поступить, но сам при этом не присутствовал.

Учитывая утверждение Томаса, что «приказ епископа был срочным», можно предположить, что перенесение мощей состоялось, когда Тарб защищал де Новера на процессе в Лондоне[441]. Это объясняет странное отсутствие епископа на событии, столь важном для его приората. Выступление Тарба в королевском суде – самое вероятное объяснение и его рвения, и его отсутствия: аргументы, которые он выдвигал перед королем и королевскими судьями в Лондоне, подкреплялись указаниями, данными им его правой руке и будущему преемнику приору Элиасу касательно того, что необходимо сделать в Норвиче[442]. Как сеньор и церковный иерарх, епископ смог воспользоваться религиозным ритуалом в провинции, чтобы подкрепить позицию, занятую им на светском процессе в столице.

Томас пишет, что приор и епископ тщательно обсудили день и дату translatio[443]. Знаменитые перенесения мощей часто совпадали с освящением церкви или часовни, но и сами по себе могли служить поводами для роскошных празднований, например св. Августина[444] в Кентербери (1091 год), св. Эдмунда в Бери (1095 год), св. Кутберта в Дареме (1104 год), св. Этельдреды в Или (1106 год), св. Этельвольда в Винчестере (1111 год), св. Фридесвиды в Оксфорде (1180 год) и св. Томаса Бекета в Кентербери (1220 год). Впечатляющее перенесение мощей Бекета в XIII веке планировалось более полутора лет, но и столетием ранее подобные ритуалы проводились с необходимой помпезностью[445]. Мощи св. Эдмунда перенесли в новую гробницу после того, как аббат Болдуин завершил строительство новой церкви в Бери; это было сделано торжественно, под началом епископов Валкелина и Ранульфа, капеллана короля. Ранульф, на тот момент уже епископ Даремский, также начальствовал при перенесении останков св. Кутберта с кладбища в недавно построенный Даремский собор. Церемония в Дареме завершилась осмотром останков, чтобы удостовериться в их нетленности. В случае Бекета процедура translatio совершилась в присутствии короля, папского легата и почти всех английских епископов, и церковные иерархи даровали индульгенции всем собравшимся паломникам[446].

Перенесение же мощей Уильяма в здание капитула было, по видимости, организовано на скорую руку, без приглашения каких-либо важных гостей. Возможно, translatio произвели в Чистый четверг, в тот самый день, который в будущем обретет особую связь с его культом. Два дня в году – Чистый четверг и Страстная пятница —наиболее тесно связывались с обвинениями против евреев: Чистый четверг был dies salvationis, в который церковь традиционно прощала своих врагов, евреев особенно. Он также станет тем днем, когда гробницу св. Эдмунда ежегодно будут открывать для освидетельствования[447]. Во время богослужений в Страстную пятницу два диакона пели упреки (improperia) евреям, а конгрегация подхватывала респонсорий[448]. К концу XII века прихожане более не преклоняли колени, молясь об обращении евреев[449].

Представляется также, что в XII веке почитание Уильяма было связано со Страстной седмицей в целом[450]. Его мощи, возможно, использовались как средство привлечь людей в церковь на Пасху. Уильяма связывали с христоцентричными праздниками по лунному календарю, отсчитываемыми от дня Пасхи, а также и с марианскими праздниками, рассчитываемыми, как и дни других святых, по солнечному календарю[451]. Уильям, как и многие последующие предполагаемые жертвы евреев, был тесно связан с 25 марта – Благовещением, днем Воплощения, и хронологически, и риторически соединенным с растущим почитанием Девы Марии[452]. Томас пишет, что Уильям родился в день Сретения, а умер в день Благовещения. Следующее перенесение его останков состоялось в день Посещения Пресвятой Девы Марии[453], третий великий католический праздник в честь Девы Марии, с которым соединялось имя Уильяма.

Поклонение Деве Марии стало важным элементом обвинений в ритуальном убийстве, часто понимаемых как реакция христиан на традиционное противостояние евреев культу Богоматери и на их насмешки над непорочным зачатием. И все же связь норвичского нарратива с мариологией, возможно, имела более конкретные и локальные основания. Прежде всего, она возникла в контексте долговременного состязания между Норвичем и Бери; как уже отмечалось, в XII веке Бери был важным центром почитания Девы Марии. Представляется, что Норвич строил культ своего нового святого покровителя по образцу культов Бекета и Эдмунда, а также использовал элементы растущего культа Богоматери, чтобы приветствовать нового святого в Восточной Англии и добиться подлинного признания его населением. В «Житии св. Уильяма» рассказывается о видении Девы Марии, радующейся с юным Уильямом на небесах и благоволящей к юноше; это представляет собой контрапункт причитаниям матери убитого юноши и ее печали на земле, отражающим надежды и отчаяние многих средневековых матерей[454]. Культ Уильяма был во многом рассчитан на матерей-мирянок, которые искали исцеления для своих детей, и на юных мальчиков, приходивших в монастыри послушниками, певчими и школярами. Поэтому рассказ Томаса о том, как Дева Мария заботится о юном святом, оказывался одновременно утешительным и нравоучительным.

И хотя Томас Монмутский в «Житии» всячески стремился представить translatio в 1150 году как свидетельство мощного и растущего культа, слова его говорят об обратном. Каждое перенесение мощей было попыткой изобразить Уильяма все более достойным поклонения. Данная цель становится более понятной, если рассматривать translatio как предтечу торжественной церемонии 2 июля 1151 года, когда тело Уильяма перенесли в центральный алтарь подле гробницы Герберта Лозинги, епископа, основавшего Норвичский собор. Эта публичная церемония, проведенная в присутствии епископа Тарба, привлекла к новому святому внимание более широкой аудитории.

За год, прошедший после перенесения останков Уильяма в здание капитула, в приорате сменился настоятель. Элиас умер, и новый приор, Ричард Феррар, принялся рьяно распространять культ нового святого. Он уже проявил интерес к Уильяму, когда позволил своим тетке и дяде искать исцеления у его гробницы[455]. При Ферраре на гробнице Уильяма снова появились ковер и светильник[456]. Возможно, именно покровительство приора Ричарда позволило Томасу Монмутскому стать хранителем этой гробницы: хотя этот молодой человек только недавно появился в приорате, он уже путешествовал с новым приором по монастырским делам, например в Или[457].

Как и предыдущее, это, второе по счету, перенесение останков Уильяма в 1151 году совершилось под покровом ночи: «Епископ, который желал, чтобы лишь немногие знали о translatio, повелел мне [Томасу Монмутскому. – Э. Р.] и тогдашнему ключарю Гиульфу заранее приготовить все необходимое и так все сделать, чтобы завершить к рассвету в присутствии небольшого числа свидетелей»[458]. Эта тайная операция позволила братии подтвердить, что тело действительно осталось нетленным: «Мы обнаружили святого в том же виде, в котором оставили его год назад»[459]. Только после данного осмотра известие о присутствии святого в соборе стало широко распространяться: «Епископ поднялся, и то, что он намеревался сделать с несколькими помощниками, было сделано в присутствии многих. Ибо хотя приготовления все еще оставались в силе, внезапно большое число людей, пылая святым усердием, явилось отовсюду, более желая присутствовать на службе в честь мученика, нежели собираясь помешать происходящему»[460]. Перенесение в собор стало тщательно подготовленным публичным событием.