Эмили Роуз – Убийство Уильяма Норвичского. Происхождение кровавого навета в средневековой Европе (страница 22)

Большая часть истории Уильяма сложилась в окружении епископа. Для того чтобы создать культ святого, требуется немалая работа, и члены приората при соборе использовали все доступные им ресурсы. Наиболее важным представляется, пожалуй, тот факт, что, стремясь выстроить неопровержимый нарратив, они полагались на те ресурсы, которыми более не располагали. К 1150 году, когда Томас начал свой труд, почти всех действующих лиц уже не было в живых. Дельсаль, предполагаемый главарь евреев, был убит в 1149 году. Эльвард, единственный христианин, который мог связать евреев с телом Уильяма, к 1149‐му также уже скончался; его свидетельство дошло до нас из третьих уст. Епископ Эборард, притязавший на юрисдикцию над этим делом и производивший первоначальное расследование убийства, удалился во Францию в 1145 году и умер к 1147‐му. Приор Эмери из Льюиса, который первым осознал значимость юного мученика и попытался сохранить его останки, умер, и к 1147 году его должность уже занимал другой человек[418]. Шериф Джон де Чезни, упорно отказывавшийся уступить епископу юрисдикцию над евреями, умер примерно к 1146 году (вместо него шерифом стал его брат, и сам потерявший эту должность в 1154‐м). Даже архидьякон Уильям, именем которого воспользовались, чтобы якобы заманить юного подмастерья на смерть, похоже, скончался в конце 1140‐х, а вскоре умерла и мать Уильяма[419]. Итак, очень многие лица, связанные с этой историей, к моменту создания «Жития» уже не могли, по удачному стечению обстоятельств, ничего о ней сообщить, и одно это придает дополнительный вес предположению, что почитание Уильяма началось лишь после 1150 года: слова этих людей пересказывались именно потому, что усомнившиеся ничего не могли спросить у непосредственных свидетелей и участников событий.

В попытках приората при Норвичском соборе заполучить собственного святого покровителя участвовало немало людей – вопреки впечатлению, которое он пытался создать, Томас Монмутский не был единоличным творцом нового культа[420]. Важную роль сыграли и другие монахи, включая тех, кто поручил ему написать «Житие» Уильяма, – основной способ для Норвича разрекламировать имеющиеся у него мощи. Монахи посвятили «Житие» своему епископу и бывшему приору с его явного одобрения[421]. Нет никаких свидетельств того, что кто бы то ни было из братии пытался отрицать заявления Томаса о святости Уильяма; вся критика исходила от сторонних лиц.

Жители Норвича, судя по всему, или не слишком поддерживали утверждение о святости Уильяма, или не поддерживали его вообще. Из этого региона не дошло ни одного календаря, не считая таковых из самого приората, где упоминался бы день памяти Уильяма. Уильям не был «местным» святым в том смысле, что его почитатели проживали в четко определенном регионе. Его практически не почитали нотабли Восточной Англии, а те люди из низших классов, кто проявил к нему интерес, были по большей части связаны с монастырем[422]. Напротив, такие святые, как, например, Годрик Финчейлский, интересовали прежде всего не церковных, а светских почитателей и тех, кто находился на самых низших ступенях общественной лестницы. Истории Артура и Гвиневеры, распространяемые монахами из Гластонбери, были ориентированы на более аристократичную светскую аудиторию, интересовавшуюся рыцарскими романами[423]. Притягательность Уильяма, с другой стороны, распространялась во владениях самого монастыря[424].

После того как епископ дал толчок почитанию святого, норвичские монахи попытались укрепить его культ и привлечь к нему внимание частыми перезахоронениями или «перенесениями мощей» (что на латыни того времени именовалось термином translatio), вокруг которых происходили чудеса. За десять лет останки Уильяма переносили четыре раза: из леса на монастырское кладбище (1144 год), в здание капитула приората (1150 год), к центральному алтарю собора (1151 год), а потом в боковую часовню (1154 год). Возможно, в позднем Средневековье мощи переносили еще три раза, в том числе один раз к алтарю Креста Господня в центре собора[425]. Мало кому из святых выпадала такая бурная посмертная жизнь. Многочисленные перенесения мощей говорят о повторяющихся попытках стимулировать интерес к культу, который, видимо, не привлекал особого внимания. Средневековые translatio святых часто совпадали с крупными стройками, освящением нового алтаря, приездом почетных гостей, празднованием особого церковного праздника или с написанием официального текста жития святого, как это произошло в случае с перенесением останков Уильяма в 1154 году.

Несмотря на общие усилия монахов и епископа, нет никаких свидетельств того, что культ св. Уильяма принес монастырю значительные вклады или покровителей; репутация юного подмастерья покоится исключительно на свидетельстве его биографа[426]. Томас утверждает, что к гробнице стекались целые толпы, и в дальнейшем ученые поверили его словам. Но популярность Уильяма не подтверждается документально: в XII веке нет данных ни об одном паломнике, пришедшем ему поклониться. Археологические и литературные сведения не отражают никаких изменений в расширении собора или капитула; нет независимых упоминаний произведений искусства, посвященных святому, они вообще сохранились только из эпохи позднего Средневековья. Первая гробница Уильяма была гипсовая, переделанная из случайно найденного саркофага; позднейшая – из железа и свинца. Аналогичные раки украшались золотом, драгоценными камнями, кораллами и мрамором, как в случае св. Этельдреды в Или и св. Эдмунда в Бери (обе неподалеку), бывших куда более роскошными, чем любая рака в Норвиче. Как пишет Томас, мать Уильяма решила своими силами украсить гробницу сына, когда это отказался сделать ключарь[427].

Несмотря на утверждения Томаса и усилия монахов приората, Уильям не стал знаменитым святым чудотворцем, который за десять лет после своей смерти якобы прославил Норвич. Это служит нам напоминанием о том, что средневековые люди были не столь доверчивы, как многие полагают. Практичные купцы, ремесленники и аристократы Норвича не были убеждены в святости Уильяма, вопреки всем усилиям монахов и местных церковных властей. Томас горько жаловался, что окружающие смеются над его «Житием»[428]. Подобно многим другим агиографическим текстам, «Житию» Томаса понадобилось время, чтобы найти свою аудиторию и завоевать признание.

Первое из многочисленных перенесений останков Уильяма началось со сна. В первый вторник Великого поста 1150 года Томас Монмутский, только недавно прибывший в приорат, в видении узнал об убиенном подмастерье и получил наказ беречь его останки[429]. Он подождал повторного видения и только тогда сообщил о нем приору Элиасу, который немедленно взялся за дело[430]. Впервые святость Уильяма была, таким образом, публично признана в апреле, что по времени соответствует суду над Симоном де Новером[431]. Останки юноши были перенесены в здание капитула, центр монастырской жизни. Там монахи ежедневно собирались, чтобы выслушать главу из Устава св. Бенедикта, присутствовать на проповеди в праздничные дни, вознести личную молитву и понести назначенное наказание. Произведенная по приказу приора первая translatio останков Уильяма означала как проявление осторожного уважения к ним, так и особую связь с братией, собиравшейся в здании капитула.

Томас Монмутский провозгласил, со своей стороны, что монахи возрадовались обретению присутствия мощей святого среди них, и это заявление подтверждается тем, сколь мало времени потребовалось на организацию translatio – церемония состоялась спустя менее двух недель после того, как Томас впервые рассказал о своем видении. Он описывает подробности торжественного перенесения мощей, а потом сообщает, что это был просто пересказ сновидения[432]. Начав свое повествование с воображаемого, а затем рассказывая о реальном, он манипулирует восприятием читателей, одновременно возвеличивая святого[433]. В сновидении, изложенном Томасом, епископ произносит проповедь о том, что «милостью Божией людям Норвича было дано сокровище, которое надлежит почитать»[434]. Епископ и приор вместе со всей братией, облаченной в белое, приветствуют мощи. После окуривания ладаном «сокровище» (то есть мощи) приносят к главному алтарю. Посреди службы епископ публично объявляет о необходимости доставить святого в здание капитула. Вот так должна была происходить translatio.

Однако настоящее перенесение мощей в 1150 году совершилось куда более скромно: без торжественного вступления в здание капитула, без приветствия всеми собравшимися монахами и без проповеди епископа. Посреди ночи, ничего не сообщив братии, которая уже удалилась в дормиторий, шесть монахов извлекли останки Уильяма из могилы и осмотрели их. Это напоминает аналогичные осмотры, например останков св. Дунстана, св. Эдмунда и св. Кутберта. Так устанавливали статус мощей, подтверждали их чистоту и, как в случае св. Эдмунда и св. Дунстана, возможно, затыкали рты скептикам[435]. Эксгумация также давала возможность улучшить сохранность тела.

Скрытный осмотр останков Уильяма был весьма похож на освидетельствование тела св. Эдмунда, имевшее место позже в Бери: по всей видимости, свидетели стояли поодаль, глядя на предположительно нетленные останки только при свете свечей, и лишь аббат дотрагивался до тела[436]. Другие мощи, также якобы сохранившиеся нетленными после смерти, тоже осматривали в очень узком кругу: в 1104 году тело св. Кутберта вначале обследовали ночью приор и несколько избранных монахов, а остальной братии об этом сообщили на следующий день.