Эмили Роуз – Убийство Уильяма Норвичского. Происхождение кровавого навета в средневековой Европе (страница 25)
Этот ряд перенесений останков убитого подростка можно толковать как попытки создать культ Уильяма, но их также можно трактовать как неоднократные поползновения привлечь интерес самых разных групп населения. Монахи контролировали все места захоронения останков, которые упоминает Томас; простым верующим туда было практически не попасть. Монастырское кладбище, дом капитула, главный алтарь находились под эгидой братии, и доступ к ним был ограничен[484]. Алтарь Креста Господня, с другой стороны, был открыт для мирян и являлся основным средоточием их поклонения во время исповеди перед Пасхой – как раз тогда, когда они с наибольшей вероятностью могли вспоминать об Уильяме.
Основными событиями, порождавшими поклонение святым, были творимые ими чудеса. Такие истории подтверждали веру в божественное вмешательство в дела простых смертных, задавали образцы поведения и способствовали распространению культов людей, объявленных святыми. Они же связывали поклонение святым с местопребыванием их мощей. Во многих случаях рассказы о чудесах наводили на мысли о соответствующих пожертвованиях от заинтересованных последователей. Как объясняет своим читателям Томас Монмутский, «не стоит жалеть усилий, чтобы поклоняющиеся святому верующие узнали источник, который всегда может подкрепить это поклонение. Ибо если малый огонек нашего почитания часто разгорается, снова и снова слушая о благочестивых деяниях святых, в результате он ярко вспыхивает, словно раздуваемый дыханием набожности, и еще сильнее пылает в любви»[485].
Чудеса св. Уильяма обсуждались довольно подробно на основании сведений, извлеченных из множества исписанных мелким почерком страниц, где описывается его
Возможно, самая удивительная черта пяти книг Томаса Монмутского о чудесах, следующих за двумя книгами о страстях Уильяма, – это то, что в них ни разу не встречается слово «еврей». Нет ни обращающихся в христианство евреев, ни богохульствующих или мудрых евреев, ни евреев, спорящих о заслугах Уильяма или признающих мощь святого, как это происходит, например, в записанных в то же время историях о чудесах св. Фридесвиды или св. Николая. На самом деле после смерти Уильяма его агиографа совершенно не интересуют ни настоящие евреи, ни их обращение в христианство. Какие бы примеры чудес ни приводились, отражая те или иные ситуации или проблемы, чудеса, приписывамые Уильяму, не включали в себя темы еврейства, иудаизма и обращения евреев в христианство[488]. Даже крещение и принятие монашества евреем Теобальдом упоминаются только мимоходом[489]. Это резко отличает текст Томаса от историй о чудесах почти всех остальных предполагаемых жертв ритуальных убийств с XIII века и далее: обретение их мощей или их заступничество почти всегда приводят к многочисленным крещениям, которые словно отражают ожидаемое обращение евреев в христианство в конце времен[490]. Поскольку традиционным августинианским объяснением присутствия евреев в христианском мире было упование на их крещение, отсутствие этого мотива у Томаса достойно упоминания.
Эта черта также отличает текст Томаса и от нового литературного жанра мираклей, сложившегося в XII веке. Средневековые пьесы на народных языках назывались «одним из наиболее антиеврейских жанров в истории английской литературы»[491]. В них «евреи воплощают укоренившееся неверие, основанное на слепом следовании <…> сомнениям умствований», что представляло собой серьезную угрозу «парадигме спасения», центральной для новозаветных пьес[492]. В повествованиях о чудесах св. Уильяма эти вопросы никак не затрагиваются.
Чудеса св. Уильяма были традиционными, даже старомодными и в некоторых случаях прямо основывались на историях о св. Мартине Турском, написанных пятью веками ранее. Представляется, что культ удовлетворял потребности личного, местного, семейного или медицинского толка. В той же мере, если не лучше, эти потребности удовлетворялись и другими культами местных и более привычных английских святых. Нет никаких свидетельств того, что норвичские христиане в середине XII века страдали от сомнений и нуждались в культе, который примирил бы опыт и веру[493].
Монахи вели учет чудес, совершавшихся у гробницы. Изначальные разрозненные записи затем собирались и составлялись в более надежные и упорядоченные списки[494]. Члены приората могли лично наблюдать многие из таковых: например, когда жители Норвича Колоберн и Ансфрида смотрели, как их больной сын поцеловал гробницу и исцелился, Томас пишет: «Также и мы, те, кто там присутствовал, видя такое, восклицали, пронзенные состраданием»[495]. Позже, по словам Томаса, он сам был свидетелем того, как человек с другого берега Хамбера возложил большой кусок воска в форме башмаков на гробницу Уильяма в благодарность за исцеление от водянки[496]. Томас повествует и о заступничестве святого за него лично, а также сообщает: «Мы видели, как некий Симон из Хемпстеда, которого много дней терзал бес, привязал себя к гробнице св. Уильяма, и на следующий день его увели домой совершенно здоровым»[497]. И далее: «Мы также узрели и другого одержимого, исцеленного милостью Господней у гробницы св. Уильяма на неделе Пятидесятницы»[498]. В ту же самую неделю бедная женщина из Бери получила ответ на свои молитвы – «и примерно час спустя она встала на ноги, совершенно здоровая, на виду у нас всех»[499]. И как хранитель гробницы, и как хронист Томас Монмутский, должно быть, пребывал невдалеке от гробницы, потому что часто мог поспешить туда, когда там происходило исцеление. «Когда мы подбежали к ней и с великой заботой спросили ее, что случилось, мы услышали от этой Годивы и многих других, что они действительно знали эту женщину и видели ее согбенной и немой», а теперь она ходила и говорила на своем родном языке (английском)[500].
Люди также сообщали соборным властям, когда получали ответ на свои молитвы за пределами собора. Роберт Паломник «позже доложил нам, что дизентерия [у его сына] прекратилась в тот же самый день», когда ребенок выпил немного воды с частичками гробницы[501]. Моряки из Ярмута «сами позже нам рассказали, что едва они воззвали к святому мученику и принесли ему свои обеты, как буря немедленно улеглась»[502]. Ида Ранкберд поведала отцу с матерью о своем видении, «о котором отец сообщил нам на следующий день. Но еще более поразительно было то, что до того времени ни отец, ни мать, ни сама девица, как они сами сказали, даже не знали имени св. Уильяма»[503].
Не все немедленно сообщали добрые вести об исцелении. Некоторых приходилось искать и убеждать. Некий человек из Туденхема, страдавший от водянки, искал исцеления у св. Уильяма: «Когда мы тщательно исследовали это дело, мы узнали от его соседа, что он исцелился»[504]. Письмо от монаха из Першора, где подтверждается мощь святого, возможно, было получено таким же образом[505].
Монахи внимательно изучали все утверждения об исцелениях и чудесных заступничествах, якобы имевших место. Томас неоднократно подчеркивает, что и сам он тщательно исследовал все свидетельства о благотворном вмешательстве святого:
Хотя славный мученик уже становился знаменитым (ведь подле его гробницы произошло столько чудес), мы не смогли записать их все как потому, что одни ускользнули от нашего внимания, так и потому, что не сумели удостовериться в полной истинности иных. Но мы с радостью включили в эту книгу те чудеса, в которых мы убедились лично[506].
Томас уверяет своих читателей, что он проявил осмотрительность касательно истории девочки, родившейся слепой и немой и получившей исцеление от св. Уильяма: «Хотя мы узнали об исходе, как его описала мать девочки, мы хотели точнее выяснить истину, а потому поместили горящую свечу на палку и поводили ей перед лицом девочки»[507].
Чтобы подчеркнуть истинность своих слов, Томас Монмутский называет людей, места и предметы, скорее всего, знакомые его читателям. Бескорыстные свидетели были также полезны. Торговца вином из Кельна призвали подтвердить, правду ли говорит паломник Филип де Белла Арборе из Лотарингии[508]. Еще один паломник попросил подтверждения от своих домашних: «Как мы узнали от тех, кто присутствовал при его болезни и при его исцелении»[509]. Иногда свидетельства самих больных было недостаточно. В одном случае, например, крестьянин-эпилептик из Лотингленда представил дополнительное свидетельство, а в другом Томас упоминает иных очевидцев, скорее всего, приходского священника, сопровождавшего болящего[510].