Эмили Генри – Забавная история (страница 37)

По крайней мере, эта часть по-прежнему верна. Я просто хочу, чтобы мы могли «не портить всё» в постели вместе.

— Итак, — говорит он, и его лёгкая улыбка становится чем-то средним между извиняющейся и смущённой, — друзья?

Я прочищаю горло.

— Конечно.

Он встаёт, приподнимая бровь в улыбке.

— И ты прикроешь меня перед Джулией, когда речь зайдёт о бороде.

— Для этого и нужны друзья, — невозмутимо отвечаю я.

Он расплывается в смущённой улыбке.

— Хочешь поехать со мной в аэропорт?

— Нет, иди, проведи немного времени со своей сестрой, а я приберусь здесь, — я опускаю взгляд, затем тут же возвращаюсь к его глазам, и моё лицо вспыхивает.

— Что? — спрашивает Майлз.

— Ничего, просто ты всё ещё... расстёгнут.

— О, чёрт, — спокойно говорит он, приводя себя в порядок без капли стыда. К сожалению, теперь я даже это нахожу невероятно сексуальным. — Я ещё что-нибудь забыл? — спрашивает он, разводя руки в стороны.

Он выглядит именно таким, какой он есть на самом деле: как мужчина, которого я недавно оседлала.

— Все хорошо, — щебечу я.

Майлз улыбается, в последний раз касается моего подбородка, затем поворачивается, чтобы уйти, даже не оглянувшись.

Когда я была ребёнком, моя мама замечательно умела принимать гостей.

Я не уверена, как ей это удавалось, когда она работала полный рабочий день, но каким-то образом в доме было чисто, когда это было необходимо, холодильник и кладовая были забиты хорошими штуками — дорогими сладкими хлопьями и чипсами, печеньем других марок, которое было вкуснее оригинального. На ужин она заказывала нам жирную пиццу, а утром подавала фруктовый салат и омлет — одно из её немногих фирменных блюд.

До первого переезда она, папа и я жили в крошечной квартирке с двумя спальнями и одной ванной. На нашем квадратном, устаревшем телевизоре иногда появлялись цветные полосы, которые расплывались по изображению, пока вы не ударяли по краю, но вся наша мебель была продавлена до идеального комфорта, а в доме постоянно пахло базиликом и лимоном.

Когда папа переехал, мы не могли позволить себе такую квартиру, поэтому переехали в двухкомнатную на другом конце города. Квартира была на четвёртом этаже, с коричневым ковром и стенами, которые казались пустыми. Главной её отличительной чертой был крошечный балкон, выходивший на коричневый искусственный пруд и сотни других таких же балконов.

Несмотря на это, на протяжении всей начальной школы эта крошечная квартирка была заветным местом для ночёвки моих друзей.

Потом я перешла в среднюю школу, а маму повысили с кассира в местном отделении до настоящего банкира в одном из отделений в часе и двадцати минутах езды отсюда.

Первые пару месяцев она подвозила меня по выходным, или мама моей подруги Лорен приводила Ло в пятницу вечером, а в воскресенье мы отвозили её домой.

Но поездки, телефонные звонки и смс-ки стали реже по мере того, как она осваивалась в новом классе, а я подружилась с некоторыми девочками из комитета по подготовке ежегодной студенческой книги.

В восьмом классе мы переехали в Сент-Луис, чтобы мама могла помочь открыть там филиал. Всё прошло так хорошо, что год спустя её отправили заниматься тем же самым делом в восточную Пенсильванию. В одиннадцатом классе мы ещё дважды переезжали: сначала в Северную Каролину, а затем в пригород Александрии.

Квартиры стали уютнее, стены стали достаточно толстыми, чтобы не было слышно, как соседи ссорятся (или страстно мирятся), потолки стали гладкими, а не покрытыми пузырями вспучившейся краски, дворы с деревьями и деревянными заборами, где раньше были гравий и проволочная сетка. Мама начала работать, чтобы получить лицензию кредитного инспектора, и, поскольку помимо работы ей надо было выкраивать время на учёбу, работа по дому легла на меня.

К тому времени у нас редко бывали гости. У мамы не было времени на светскую жизнь, а я практически перестала заводить друзей. Я не видела в этом смысла. Ни одна из этих дружеских связей не продолжалась дальше следующего переезда.

Год спустя я уехала учиться в колледж в Колумбусе, где встретила Сэди.

Моё сердце сжимается, когда я представляю её.

Миниатюрная, чертовски умная Сэди. В наш первый день в колледже мы сидели рядом на факультативном занятии, которое больше походило на книжный кружок по Джейн Остин, затянувшийся на весь семестр. Профессор попросил нас обойти всех и представиться, сказать, с кем из персонажей Остин мы чувствуем наибольшее родство и почему. Девяносто процентов наших одноклассниц сказали что-то вроде «Я настоящая Лиззи». Один мальчик среди нас очень смело заявил, что он Дарси. Пара девочек выбрали Элинор Дэшвуд или Джейн Беннет.

Наверное, это было слишком честно для глупой игры в знакомство, но когда подошла моя очередь, я сказала: «К сожалению, я, вероятно, Шарлотта Лукас».

Она была самым практичным персонажем, которого я могла вспомнить, даже если из-за своей практичности она и вышла замуж за мистера Коллинза.

Сидевшая рядом со мной Сэди разразилась смехом.

— Не расстраивайся так сильно. Я, наверное, Лидия.

После урока она спросила меня, не хочу ли я выпить с ней кофе по пути на следующую пару. Я искренне не могла себе представить, что можно просто подойти к кому-то и начать разговор, не говоря уже о том, чтобы сразу пригласить его куда-нибудь.

Я попробовала это однажды, после переезда в восьмом классе. Кажется, ответ девочки был таким:

— Фу. Зачем?

Сэди заводила дружбу практически со всеми, кого встречала, но в тот день я почувствовала, что она выбрала меня в такой манере, в какой никто раньше меня не выбирал.

Она привела меня на мою первую студенческую вечеринку. Я повела её в Cellar Cinema, крошечный кинотеатр в подвале книжного магазина, куда мы с мамой ходили во время нашего визита в кампус годом ранее. Сэди водила нас по барам, несмотря на то, что у нас не было удостоверений, подтверждающих совершеннолетний возраст, а я потащила её на поэтический вечер на заднем дворе, где парень, который мне нравился, исполнил поистине ужасающий гимн «Воплю» Аллена Гинзберга, что быстро рассеяло мою влюблённость в него.

Мы всегда шутили, что Сэди процветала бы как леди в Англии времён регентства, потому что она вышивала и вязала, имела осанку балерины и бегло говорила по-испански и по-французски. Мы шутили, что я бы преуспела в апокалипсисе, потому что я была немного драчливой, уже привыкла питаться одной лапшой быстрого приготовления и, вероятно, была бы вполне счастлива целыми днями ни с кем не разговаривать, если бы у меня было достаточно книг.

В течение следующих четырёх лет мне редко приходилось самой заводить друзей или получать приглашения. Но всякий раз, когда Сэди организовывала групповые тусовки или устраивала вечеринки на Хэллоуин, моей работой было подражать моей маме и играть роль хозяйки.

Итак, как только Майлз уезжает, чтобы забрать Джулию из аэропорта, мышечная память берёт верх.

Я протираю кухню, сметаю крошки в угол и прохожусь с пылесосом. Я приношу из своей комнаты пару свечей и зажигаю их, открывая окна, чтобы впустить свежий воздух. Сделав глубокий подготовительный вдох, я открываю шкаф в прихожей, не обращая внимания на правую сторону, где в избытке хранятся кружевные скатерти, церковные свечи и Ужасающее Платье для моей отменённой свадьбы, и достаю чистые простыни и полотенца, которые складываю стопкой на диване.

Я пылесошу под подушками, мою раковину в ванной и загружаю посуду в посудомойку.

Тут до меня доходит, как мало у нас под рукой продуктов, поэтому я беру сумку и ключи и отправляюсь бродить по освещённым флуоресцентными лампами и по большей части пустым проходам магазина «У Тома».

Я не могу купить здесь много продуктов, не разбив сердце Майлза, любящего фермерские лавки, но я беру несколько яблок и брокколи, буханку хлеба, банку арахисового масла и ещё пару необходимых вещей.

По пути к выходу я также делаю крюк, чтобы купить четыре новые зубные щётки.

На всякий случай.

Я всё равно прихожу домой раньше них и как раз заканчиваю раскладывать покупки по местам, когда в коридоре раздаются два очень громких голоса, и дверь распахивается.

Первым я вижу Майлза.

— Привет, — говорит он, резко останавливаясь и улыбаясь, как будто приятно удивлён, увидев меня здесь. Как будто он забыл, что мы жили вместе. Я не уверена, комплимент это или оскорбление.

Его сестра влетает на кухню прямо за ним. Она высокая. Такая же высокая, а может, и выше его, и худощавая, как стручок фасоли, с таким же озорным носиком, идеальными зубами и тёмными волосами, хотя у неё маленькое волнистое каре в духе «девочки-француженки», дополненное короткой чёлкой.

— Привет! — радостно говорит она, швыряя — буквально швыряя — свою спортивную сумку в направлении гостиной. — Ты, должно быть, соседка по комнате, Дафна.

— А ты, должно быть, сестра, Джулия, — говорю я.

— Что меня выдало? — она обвивает рукой шею Майлза и прижимается щекой к его лицу. — Мы совсем не похожи.

— Чисто предположение наугад, — соглашаюсь я.

Она отстраняется от него, почёсывая подбородок.

— Тебе нужно соскрести со своего лица этого раздавленного енота, — говорит она, направляясь к холодильнику. — Кажется, я только что подцепила от тебя блох.

Она открывает дверь и смотрит на меня через плечо, но не успевает заметить, как Майлз одними губами произносит что-то вроде «Я же тебе говорил».