Эмили Генри – Забавная история (страница 10)

— Да, я имею в виду... — тихий вздох. — Знаешь, тебе не обязательно приходить.

Мой смех больше похож на кашель.

— Я имею в виду, конечно, мы будем рады тебя видеть, — поспешно продолжает он.

Одного звука «мы» достаточно, чтобы содержимое моего желудка перевернулось, как будто я проглотила суп из моллюсков, а потом прокатилась на американских горках. Когда-то мы были теми самыми «мы», о которых он говорил.

— Я просто хотел убедиться, что ты понимаешь, что с нашей стороны нет никакого давления, — говорит он.

Наша сторона. Мы.

Давайте выскажем все самые болезненные слова и убедимся, что каждое из них буквально сочится снисходительностью.

Хуже всего то, что даже после всего этого я не уверена, что не люблю его. Я имею в виду, не эту его версию, а того человека, который помнил о каждом важном свидании, который приносил домой цветы только потому, что случайно проходил мимо тележки, где их продавали, Питера, который приносил мне мой любимый суп каждый раз, когда я заболевала.

Теперь эти его части принадлежат ей.

— Мы знаем, как тебе, должно быть, тяжело, — говорит он и тут же превращается в другого Питера. Того, которого я ненавижу. — И я просто... мне неприятно думать, что ты там, одна...

Как будто всё это недостаточно унизительно, он позвонил мне, чтобы убедиться, что я знаю, что он жалеет меня. Перед глазами всё застилает красным.

— Я не буду одна, — говорю я.

— Я имею в виду, без пары, — уточняет он, что совершенно излишне.

— Я знаю, — говорю я. — Я приведу своего бойфренда.

Не успеваю я это произнести, как в моей голове раздается пронзительный визг: «ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ?»

Я отворачиваюсь к окну и изображаю крик, прижимая руку к щеке. Интересно, не этот ли сценарий вдохновил Эдварда Мунка на создание «Крика».

— Твоего бойфренда? — в голосе Питера сквозит явное недоверие.

«Нет», — говорит мой мозг.

— Да, — произносят мои губы.

— Но... ты не отметила, что у тебя будет спутник, когда отвечала на приглашение.

Обычно я не лгу. На самом деле, я до сих пор иногда лежу без сна и думаю о том времени в шестом классе, когда я только что перешла в другую школу, и девочка завела со мной разговор о моём кулоне с лошадкой, и, когда я отчаялась завести друзей, какой-то злой демон вселился в меня, заставив сказать девочке, что я люблю лошадей и выросла на них, каждое лето ездила в лагерь верховой езды.

Я всего дважды каталась верхом. Во второй раз я упала, если это имеет значение.

После того разговора я избегала этой девочки из чувства вины. К счастью для меня, мы снова переехали через полгода.

Но, видимо, демон, наконец, снова меня выследил, потому что, не задумываясь, не планируя, с моих губ срывается ложь, полностью сформировавшаяся:

— Мне не нужно было добавлять спутника. Он сам получил приглашение.

Тяжёлое молчание говорит мне о том, что Питер сейчас занимается невидимым математическим анализом. Вот у него хватит на это мозгов.

— Ты же не хочешь сказать... — в его голосе проскальзывает недоверие. — Ты с Майлзом?

«Нет, нет, нет», — кричит голос у меня в голове.

— Ага! — чирикают мои губы.

Я мгновенно возвращаюсь к беззвучному крику Мунка в окно.

Следующее молчание затягивается слишком надолго. Я не в состоянии прервать его, потому что единственное, что приходит мне в голову — это сказать: «Я не знаю, зачем я это сказала — это откровенная ложь», но я не могу. Не могу сказать ему об этом.

Питер прочищает горло.

— Ну, свадьба только через несколько месяцев.

— Я знаю, — говорю я. — День Труда.

— Многое может измениться до этого, — говорит он.

У меня отвисает челюсть. Он действительно намекает на то, что мои фальшивые отношения не продержатся и трёх месяцев до его свадьбы... тогда как его отношения начались чуть больше месяца назад?

— Мы придём, — говорю я.

«НЕТ», — орёт мой мозг.

— Хорошо, — говорит Питер.

Мне нужно положить трубку, пока я нечаянно не выпалила про свою вымышленную беременность.

— Мне нужно идти, Питер. Береги себя.

— Да, — говорит он. — Ты...

Я сбрасываю вызов.

Я прохаживаюсь перед окном около пяти секунд, затем направляюсь прямиком к двери Майлза, как грешница, идущая на исповедь.

Я стучу. Ответа нет.

Я начинаю колотить кулаком.

— Майлз? Ты проснулся?

Я дёргаю ручку. Или я ожидаю, что только подёргаю, но дверь не заперта. Так что вместо этого я просто вваливаюсь в его комнату и налетаю на комод. Телевизор на комоде шатается, и, когда я пытаюсь его удержать, позади меня раздаётся голос:

— Ты что, крадёшь мой телевизор?

Я поворачиваюсь, ожидая увидеть Майлза, растянувшегося на кровати. Вместо этого он стоит в дверях, полностью одетый, держит в руке бумажный пакет с жирными пятнами.

Я отпускаю телевизор.

— Я чуть не опрокинула его, — объясняю я.

— Почему? — спрашивает он.

— Я сказала Питеру, что мы встречаемся, — говорю я.

Он таращится на меня в течение трёх секунд, затем смеётся.

— Какое это имеет отношение к телевизору?

— Никакого, — отвечаю я.

Он снова смеётся и поворачивается обратно в коридор.

— Куда ты идёшь? — окликаю я.

— За шрирачей, — говорит он.

— Зачем? — спрашиваю я, следуя за ним на кухню.

— К моему сэндвичу на завтрак, — он бросает пакет на стойку по пути к холодильнику.

— Ты слышал, что я сказала? — спрашиваю я.

— Ты сказала Питеру, что мы встречаемся, — подтверждает он, роясь в холодильнике в поисках острого соуса.

— Ты разве не злишься? — говорю я.