Эмиль Кронфельд – Вороны. Проклятье над Чернолесьем (страница 3)

– А чего они тогда сидят и смотрят? – тихо спросил Пашка, кивнув на сосны.

Все трое обернулись. Вдоль опушки, на каждом суку, сидели вороны. Рядами, ярусами. Они не шевелились, только иногда переступали с лапы на лапу. Тишина стояла звенящая, ватная. Даже ветер, который гонял сухие листья по пустырю, здесь, у башни, стихал. Не слышно было ни шороха, ни дальнего гуда машины. Только ощущение, что за тобой наблюдают. Пристально, неотрывно.

– Да пошли они, – Денис махнул рукой, но голос его предательски дрогнул. – Птицы как птицы. Ладно, давайте зайдем внутрь. Надо снять, как мы поднимаемся.

Вход в башню зиял черной дырой, где когда-то была металлическая дверь, а теперь висели ржавые петли. Внутри пахло мочой, сыростью и крысиным ядом. Стены были покрыты граффити, в основном нецензурными надписями и примитивными рисунками. Настя включила фонарик на телефоне, тонкий луч выхватил из темноты груды мусора, битый кирпич, обгоревшие ветки – следы костров бездомных.

– Жутковато, – призналась она. – И холодно. Как в погребе.

– Поднимаемся? – спросил Пашка, глядя на винтовую лестницу, уходящую вверх, в темноту.

Денис поколебался. Идти туда не хотелось. Воздух там, наверху, казался еще более тяжелым.

– Не, смысла нет. Там темно, ничего не видно. Давайте здесь, у входа. Я вас сниму, а вы расскажете про легенду. Страшно будет, типа.

Настя начала вещать в камеру про проклятье ведьмы Агаты, про ворон, которые каждые пятьдесят лет выклевывают глаза грешникам. Она тараторила, размахивала руками, изображала ужас. Пашка поддакивал. Денис снимал.

Он не заметил, когда именно всё изменилось. Просто в какой-то момент он поднял глаза от экрана камеры и увидел, что Настя замолчала. Она смотрела не в объектив, а куда-то за его спину, во входной проем. Глаза ее расширились, лицо побелело.

– Там… – выдохнула она. – Там они…

Денис обернулся. На пороге башни, на фоне серого, предзакатного неба, сидели вороны. Они заполнили весь проем. Сидели на ржавых петлях, на кусках арматуры, на земле. Их было много. Сотни. И все они смотрели внутрь. На них. Молча.

– Чего они хотят? – шепотом спросил Пашка, пятясь назад.

Воздух вокруг похолодел мгновенно, на глазах. Изо рта у Дениса пошел пар. Часы на руке показывали 17:30.

– Погнали отсюда, – скомандовал он, хватая Настю за руку.

Они бросились вглубь башни, к лестнице, ведущей наверх – единственный путь, кроме входа. Глупый, панический порыв. Но страх уже затопил разум ледяной водой.

***

Солнце коснулось горизонта. Небо за окраиной Чернолесья вспыхнуло багрянцем, кровавым и нездоровым. И в этот миг тишина взорвалась.

Вороны сорвались с веток сосен, с крыши башни, с земли. Тысячи крыльев взбили воздух в шум, похожий на рев водопада. Черная туча вырвалась из-за башни, закручиваясь в воронку, и обрушилась на строение.

– А-а-а! – заорала Настя, когда огромная птица влетела в пролом окна и вцепилась ей в волосы. Она отмахивалась, визжала, но тут же налетели другие.

Пашка споткнулся о какую-то железяку и полетел кубарем по бетонному полу, рассекая ладонь в кровь. Он закричал от боли и ужаса, когда вороны, привлеченные запахом крови, накинулись на него, забивая крыльями, целясь клювами в лицо. Он закрыл глаза руками, чувствуя, как острые клювы рвут кожу на пальцах.

– Бегом к машине! – заорал Денис, пытаясь удержать камеру. Но камера уже была не нужна. Он вел трансляцию, и в эфире сейчас был только черный экран, хаотичные вспышки света и жуткие крики.

Они вывалились из башни. Вороны клубились вокруг них, как рой обезумевшей саранчи. Пашка, истекая кровью из разодранной брови, рванул к «Ниве», стоявшей у дороги. Настя бежала за ним, прикрывая голову руками, сбивая с себя птиц.

Денис отставал. Он пытался снимать, он, дурак, думал, что этот кадр сделает его знаменитым. В объективе камеры мелькали черные перья, разорванная одежда Насти, кровь на лице Пашки. А потом он споткнулся о корень и упал в высокую, сухую полынь.

– Денис! – донесся отчаянный крик Насти, но она не остановилась.

Денис попытался встать, но тяжелая туша ворона, самого крупного из всех, рухнула ему прямо на голову. Удар клюва пришелся в затылок, искры из глаз. Он перевернулся на спину, пытаясь отшвырнуть птицу, и увидел над собой небо. Серое, равнодушное небо, по которому плыли черные тучи. И в этом небе, закрывая его, кружились десятки, сотни ворон. Они пикировали на него.

Первый удар клюва пришелся в щеку. Рассек кожу до кости. Денис заорал, но тут же второй ворон вцепился ему в губу, вырывая кусок плоти. Третий, четвертый… Они садились ему на грудь, на руки, прижимая к земле тяжестью своих тел. Клювы работали как молотки. Ритмично, деловито, страшно.

Денис почувствовал острую, пронзительную боль в левом глазу. Мир померк наполовину. Он закричал так, как не кричал никогда в жизни. Крик перешел в хрип, когда клюв вонзился во второй глаз. Он чувствовал, как что-то горячее и мокрое течет по щекам, смешиваясь с холодным воздухом. Слышал хруст. Свой собственный хруст. Вкус крови во рту, соленой и липкой. Потом боль стала невыносимой, всепоглощающей, вытеснившей страх, мысли, саму жизнь. Последнее, что он услышал, был не крик, а тихий, шелестящий голос у самого уха, похожий на карканье: «Смерть пришла с неба…».

Вороны взмыли вверх так же внезапно, как и напали. Они расселись обратно на сосны, на башню, и снова замерли, уставившись вниз черными бусинами. Тело Дениса осталось лежать в полыни. Руки были раскинуты в стороны, пальцы судорожно вцепились в пожухлую землю. Лицо… то, что было лицом, представляло собой кровавое месиво. На месте глаз зияли две аккуратные, страшные дыры, из которых все еще сочилась сукровица, смешиваясь с грязью и перьями, прилипшими к коже.

***

Дэн возвращался с заправки. Канистра с бензином тяжело била по ноге. Он прошел уже половину пути, когда услышал крики. Они доносились со стороны башни. Пронзительные, полные животного ужаса, они разрывали промозглую тишину вечера.

Дэн бросил канистру и побежал. Сердце колотилось где-то в горле. Пашка. Там же Пашка.

Он выскочил на пустырь и замер. Картина, открывшаяся ему, была сюрреалистичной. У обочины дороги, возле его «Нивы», бились в истерике двое – Настя и Пашка. Пашка сидел на земле, закрыв лицо руками, между пальцев текла кровь. Настя колотила кулаками по капоту машины и орала, не переставая.

А в ста метрах от них, в поле, сидели на соснах вороны. Просто сидели и смотрели.

– Пашка! – крикнул Дэн, подбегая к племяннику. – Что случилось?!

Пашка отнял руки от лица. Оно было в крови, но, слава богу, глаза были целы. Глубокая рваная рана на лбу, рассечена бровь, разодрана скула. Жить будет.

– Там… там Денис… – прохрипел Пашка. – Они на него… Они на него напали… Вороны…

Дэн рванул в поле. Полынь хлестала по ногам, цеплялась за куртку. Он бежал на то место, где, как ему казалось, должно быть что-то страшное. И оно было.

Тело Дениса он увидел издалека – темный силуэт на фоне бурой травы. Вороны, сидевшие на ближайшем дереве, при его приближении даже не шелохнулись. Только проводили взглядами.

Когда Дэн подошел, его вырвало. Прямо на сухую траву, желчью и слюной. Он видел много смертей. Разбитые головы, переломанные тела, огнестрел. Но такого он не видел никогда.

Денис лежал на спине. Его лицо было стерто. Не изуродовано, а именно стерто. Кожа на щеках и лбу была исполосована глубокими царапинами, но главное – глаза. Их не было. Аккуратные, ровные дыры зияли на их месте. Никаких следов борьбы, вырванных кусков мяса вокруг. Только два черных провала, из которых на застывшие щеки стекли кровавые дорожки, уже начавшие подсыхать на холодном воздухе.

Дэн, трясущимися руками, достал из кобуры под курткой травматический пистолет. Разрешение у него было, таскал с собой для спокойствия. Он выстрелил в воздух. Раз, другой. Грохот разорвал тишину. Вороны на соснах нехотя, словно нехотя, поднялись в воздух и тяжело полетели в сторону леса, скрывшись в сгущающихся сумерках.

Дэн опустился на колени рядом с трупом. Он заметил это сразу. Кошелек Дениса торчал из заднего кармана джинсов. Дорогой телефон валялся в траве, экраном вниз, целый. На запястье – модные часы. Ничего не тронуто. Вороны убили его не ради еды. Они пришли за чем-то конкретным. Они пришли за его глазами.

Дэн вспомнил слова участковой: «Если вороны начнут глазеть – беги». Он вспомнил неподвижные ряды птиц на соснах. Он вспомнил, как смотрела на него та, с серебристыми глазами.

Рациональный ум, скептик, бывший следователь, кричал ему: «Животные! Бешенство! Птичий грипп! Нападение стаи!». Но сердце, застуженное горем и равнодушием, чувствовало другое. Здесь было что-то неправильное. Что-то древнее и злое, что не вписывалось ни в какие протоколы.

Вдали завыла сирена скорой. Кто-то из редких проезжающих машин вызвал помощь. Дэн встал, вытер рот рукавом и посмотрел на башню. На ее фоне, в темнеющем небе, он снова увидел их. Вороны возвращались. Они садились обратно на свои насесты, чтобы продолжить свой бесконечный, страшный дозор.

Он посмотрел на часы. 19:05. Пятница, 13 октября. Первая кровь нового века была пролита. И Дэн почему-то знал, что это только начало. Что эта смерть – не случайность, а приглашение. Приглашение в старую, кровавую историю, которую Чернолесье помнило слишком хорошо, чтобы о ней говорить вслух.