Эмиль Кронфельд – Вороны. Проклятье над Чернолесьем (страница 4)
Глава 2: Мертвые молчат
Запах формалина въелся здесь в каждую трещину на кафеле, в каждую пору старого линолеума, в одежду Алисы, в ее волосы, в ее сны. Городской морг Чернолесья размещался в подвальном помещении старой больницы – здания с облупившейся желтой краской и зарешеченными окнами первого этажа. Спуск вниз вел по крутой бетонной лестнице, где даже днем горела тусклая лампочка в металлической сетке.
Алиса Коршун спускалась по этой лестнице уже четвертый год. С тех пор как окончила школу и поняла, что из Чернолесья уехать не сможет – мать, прикованная к постели после инсульта, требовала ухода, а денег на сиделку не было. Работа санитарки в морге была единственной, где платили хоть что-то и не спрашивали диплом.
Она толкнула тяжелую металлическую дверь. Свет в секционной горел в полную силу – хирургические лампы над секционным столом отбрасывали резкие, безжалостные тени. Запах здесь был сильнее, чем в коридоре: к формалину примешивалась сладковатая, тошнотворная нота разложения, которую не могли перебить даже промышленные освежители воздуха.
На столе лежал Денис.
Патологоанатом, Семен Григорьевич, сухой старик с трясущимися руками и водянистыми глазами, уже стоял в халате, натягивая перчатки. Увидев Алису, он кивнул на поднос с инструментами.
– Доброе утро, Алиса. Сегодня работа непростая. Подросток. Нападение животных.
Голос у него был такой же сухой, как и он сам, шелестящий, как перелистывание страниц старой книги. Он говорил это так, будто комментировал погоду.
Алиса молча надела халат, перчатки, маску. Подошла к столу. Взглянула на лицо.
Она видела много мертвых. Утопленников, распухших и синих, которых вылавливали из лесного озера. Самоубийц с веревками на шеях. Стариков, умерших своей смертью, с восковыми лицами. Но Денис был другим.
Она знала его. Не лично, но видела в городе. Он учился в одной школе с ее младшей сестрой, кажется. Живой, шумный подросток, вечно с телефоном в руках. Теперь он лежал голый на холодном металле, и его лицо было похоже на маску из фильма ужасов. Но самым страшным были не раны, не рваные края кожи. Самым страшным была пустота.
Семен Григорьевич взял скальпель и начал работать. Он комментировал вслух, диктуя для протокола:
– Тело мужского пола, на вид 16-17 лет. Множественные рваные раны лица, скальпа, верхних конечностей. Кровоподтеки, характерные для ударного воздействия клюва птицы…
Алиса подавала инструменты. Зажимы, пинцеты, ножницы для ребер. Механическая работа, которая позволяла не смотреть. Но она смотрела. Ее взгляд то и дело возвращался к глазницам.
– Особое внимание, – продолжал патологоанатом, – травмы органов зрения. Глазные яблоки полностью отсутствуют. Извлечены, судя по характеру повреждений костной структуры орбиты, путем выклевывания. Повреждения нанесены посмертно или в состоянии агонии…
Вранье, подумала Алиса. Она видела предсмертные судороги, когда тела привозили с мест ДТП. Здесь была не агония. Здесь был ужас. Застывший, окаменевший ужас на том, что осталось от лица.
Семен Григорьевич углубился в грудную клетку, захрустели ребра под кусачками. Алиса взяла тампон, чтобы промокнуть кровь в области головы, и наклонилась ближе.
И тогда это случилось.
В черной, уже начавшей подсыхать крови, заполнявшей левую глазницу, ей что-то почудилось. Какая-то тень, движение. Будто в глубине раны, за осколками кости, кто-то смотрит на нее. Маленький, черный зрачок, утонувший в багровой мгле.
Алиса отшатнулась, выронив тампон.
– Что с вами? – Семен Григорьевич поднял голову, нахмурив редкие брови.
– Ничего, – прошептала Алиса. – Показалось.
Она заставила себя снова посмотреть. Конечно, ничего не было. Просто кровь. Просто тени от ламп. Но холод, пробравший ее до костей, не уходил. Этот холод был особенным, не от температуры в помещении. Он шел изнутри, из самого нутра, и пах сырой землей и палыми листьями.
Вскрытие продолжалось. Семен Григорьевич бормотал свои протокольные фразы, а Алиса думала о том, что видела вчера вечером, когда шла на работу. Над башней, над пустырем, кружили вороны. Они кружили низко, почти касаясь крыльями верхушек сосен, и их карканье было похоже на смех.
Когда вскрытие закончилось и тело Дениса, зашитое грубыми нитками, отправилось в холодильную камеру, Алиса сняла перчатки и подошла к старому металлическому шкафу в углу комнаты отдыха. Там хранились архивные журналы регистрации смертей еще с советских времен.
Она знала про легенду. Знала с детства. Бабушка рассказывала, что в Чернолесье нельзя смотреть в небо в листопад, что вороны – это не просто птицы, что они помнят. Алиса не верила. До сегодняшнего утра.
Дрожащими руками она достала самый старый журнал, за 1916 год. Пожелтевшие страницы, выцветшие чернила, каллиграфический почерк. Она пролистывала записи. Смерть от старости, туберкулез, несчастный случай на лесоповале. И вдруг…
Октябрь 1916 года. Три записи подряд. Одна дата. 15 октября.
У Алисы пересохло во рту. Она пролистала дальше. 1866 год. Октябрь. Четыре смерти детей с одинаковым описанием: «выклеваны глаза». 1816 год. Трое взрослых. 1766… Она закрыла журнал. Руки тряслись так, что зубы стучали.
Пятьдесят лет. Бабушка говорила про пятьдесят лет. Алиса быстро подсчитала. 1766, 1816, 1866, 1916… 1966. Она рванула к полке с журналами шестидесятых. 1966 год. Октябрь. Пусто. Ничего. Ни одной странной смерти. Но это невозможно. Проклятье должно было случиться.
Она лихорадочно листала дальше, до декабря. Нашла. Ноябрь. Запись, сделанная дрожащей рукой, другими чернилами, будто врач не хотел ее писать:
Далее шла приписка, которую кто-то пытался замазать корректором, но буквы проступали:
1966. Они все равно умерли. Но запись попытались скрыть. Кто-то в городе заметал следы.
Алиса замерла, держа в руках журнал. Холодильная камера за ее спиной тихо гудела, там лежал Денис, и у него тоже не было глаз. Круг замкнулся. И в этом круге, в этом проклятом городе, жила она.
***
Полицейский участок Чернолесья размещался в старом купеческом особняке дореволюционной постройки. Здание обветшало, краска облупилась, но массивные дубовые двери и кованые решетки на окнах все еще внушали уважение. Внутри пахло сыростью, машинным маслом от табельного оружия и дешевым растворимым кофе.
Дэн сидел на шатком стуле перед столом шерифа. Шерифом здесь был мужчина лет пятидесяти, с тяжелой челюстью и усталыми глазами, в которых читалась какая-то застарелая, привычная тоска. Звали его Егор Михайлович. Он не предлагал кофе, не задавал лишних вопросов, просто сидел и смотрел в протокол, который Дэн подписал десять минут назад.
– Показания ваши мы приняли, – наконец сказал шериф, не поднимая глаз. – Спасибо за содействие. Можете быть свободны.
– И всё? – Дэн нахмурился. – Там погиб подросток. Ему глаза выклевали. А вы говорите «свободны»?
Шериф поднял глаза. В них было что-то странное. Не безразличие, нет. Скорее, обреченность.
– А что вы хотите, господин Ветров? Чтобы мы объявили охоту на ворон? Отстрел? Это птицы, понимаете? Они не люди. Их не посадят в тюрьму. Случай редкий, но не уникальный. Бешенство, гормональный сбой, миграция… Причины найдутся. Не ваша забота.
– Моя забота – мой племянник, – жестко сказал Дэн. – Он там был. Он видел. И теперь он не спит ночами и орет от кошмаров. Я хочу понять, что это было. Может, в лесу зверь какой бешеный завелся? Может, эпидемия? Людей предупредить надо.
Шериф тяжело вздохнул. Он встал из-за стола, подошел к окну, выходящему на площадь. За мутным стеклом было серое, октябрьское небо. На крыше противоположного здания сидели вороны. Неподвижные, черные, они смотрели прямо на участок.
– Вы не местный, Ветров, – тихо сказал шериф, не оборачиваясь. – Полгода всего. Не лезьте вы в это. Уезжайте.
– Что? – Дэн опешил от такой прямоты.
– Уезжайте, – повторил шериф, поворачиваясь. Глаза его снова стали усталыми и безразличными, но в глубине их плескался страх. Самый настоящий, животный страх. – Забирайте племянника, девчонку эту, и уезжайте. Сегодня же. Пока не поздно.
– Вы мне угрожаете? – Дэн встал, сжимая кулаки.
– Я вас предупреждаю, – отрезал шериф. – Как человек человека. Забудьте про то, что видели. Не смотрите на небо. Особенно на закате. И не ходите в лес. Никогда.
Дэн хотел возразить, но в этот момент дверь участка открылась, и вошел мужчина. Старый, грузный, с тяжелой тростью в руке. Лицо его пересекал глубокий шрам, который начинался у левого виска и уходил под повязку, закрывающую левый глаз. Один глаз, правый, смотрел цепко, умно, но в нем тоже читался холод.