Эмиль Кронфельд – Спортивная прокуратура. Дело 2. Допинг для героя (страница 3)
Он осмотрел остальное содержимое ящика – больше ничего. Поднялся.
– Галина Васильевна, мы возьмём эти материалы для изучения. И тетрадь. Это очень важно. Вы ничего не имеете против?
Она молча покачала головой. В её глазах читалась надежда – наконец-то кто-то воспринял её слова всерьёз.
– И ещё, – добавил Кирилл. – Вы упомянули «красный флакон в синей коробке». Вы не находили ничего подобного в доме?
– Нет. Я обыскала всё. Никаких флаконов, ни красных, ни синих.
Кирилл кивнул, поблагодарил её за помощь, оставил свои контакты. На прощание Ольга, дочь, молчавшая до сих пор, вдруг сказала:
– Папа иногда встречался с одним человеком. Не здесь, в Москве, в кафе около стадиона «Динамо». Я случайно видела их в прошлом месяце, когда ездила по делам. Они сидели, о чём-то серьёзно говорили. Тот человек… он выглядел нервным, постоянно оглядывался.
– Вы можете описать его?
– Лет пятьдесят, седой, в очках, в дорогом плаще. И… у него была странная привычка – он постоянно постукивал пальцами по столу, будто отбивал какой-то ритм.
Кирилл записал и это. Каждая деталь могла стать ключом.
Они вышли из дома в уже сгущающиеся зимние сумерки. Фонари в посёлке горели тускло, снег падал крупными, неторопливыми хлопьями.
– Что думаешь? – спросила Алина, когда они сели в машину.
– Думаю, что это не самоубийство, – ответил Кирилл, глядя на тёмный силуэт дома в окне. – Слишком много нестыковок. Чистое ружьё. Гильза от другого оружия. Пропавший рюкзак. И самое главное – этот шифрованный список. Человек, который вёл такие записи, знал слишком много. И, судя по всему, решил рассказать. Кому-то это не понравилось.
– Значит, идём к журналисту? Колесникову?
– Завтра. Сейчас уже позвоним, предупредим о визите. А пока… – он взглянул на часы, – пока едем в Москву. Мне нужно заглянуть в свой архив.
– В свой?
– Да. Я ведь тоже был частью этой системы. Пусть и в другом виде спорта, в другое время. Но принципы одни и те же. И если Семёнов вёл такие записи… возможно, я смогу понять хотя бы часть кодов.
Дорога назад заняла ещё больше времени – началась метель, видимость упала почти до нуля. Кирилл молча смотрел в темноту за окном, думая о Семёнове. О том, как тот, наверное, стоял на той поляне в последние минуты жизни. Чувствовал ли он холод? Страх? Или облегчение? И о чём он думал, глядя на сосны, на снег, на своё чистое, смертоносное ружьё?
Он вспомнил своё собственное завершение карьеры – не выстрел, но тоже внезапный, болезненный конец. Травма колена на тренировке, понимание, что больше никогда не выйдет на трассу на том уровне. Тогда ему казалось, что мир рухнул. Теперь он понимал: мир просто сменил декорации. Борьба осталась. Только правила стали сложнее, а противники – невидимыми.
В его двухкомнатной квартире на Ленинградском проспекте пахло одиночеством и старыми книгами. Он редко бывал здесь в последнее время, чаще задерживался на работе или ночевал у знакомых.
Кирилл включил свет в гостиной, снял пальто, прошёл в спальню. В шкафу, на верхней полке, лежала картонная коробка, затянутая пылью. Его личный архив. То, что он сохранил со времён спортивной юности: дневники тренировок, вырезки из газет, фотографии, несколько медалей в бархатных футлярах. Он редко открывал её – слишком много горьких воспоминаний. Но сейчас было нужно.
Он достал коробку, поставил на кухонный стол, сел. Первое, что попалось под руку – фотоальбом. Молодой Кирилл, худощавый, с горящими глазами, на лыжне где-то в Кавголово. Снимки с товарищами по команде, многие из которых уже ушли из спорта, а некоторые – из жизни. Потом официальные бумаги: приказы о включении в сборную, графики соревнований, медицинские карты.
И среди них – несколько листков, похожих на те, что были у Семёнова, но с другими обозначениями. Его собственные, скудные записи о приёме витаминов, назначенных врачом команды. Но в углу некоторых листков стояли странные пометки врача: «Курс А», «Контрольная группа Б», «Проба 3-я». Тогда, в восьмидесятые, он не придавал этому значения. Считал частью спортивной науки. Теперь, с высоты прожитых лет и опыта следователя, эти пометки выглядели зловеще.
Он нашёл свою медицинскую карту за 1985 год – год его лучших результатов, перед самой травмой. Лист с анализами крови. И на обороте – карандашная пометка, сделанная рукой врача команды, Зиновьева: «Индекс Г. Повышен. Коррекция курсом С-12».
Что такое «Индекс Г»? Что за «курс С-12»? Кирилл припомнил – тогда ему кололи какой-то «витаминный комплекс» раз в неделю, перед тяжёлыми тренировками. Говорили, для восстановления. Он чувствовал прилив сил, агрессии, желание выжимать из себя всё. А потом – спад, депрессия, бессонница. И в конце концов – травма, которая, как сказал один независимый врач уже в девяностых, могла быть спровоцирована «износом суставной ткани на фоне повышенных нагрузок и возможного фармакологического воздействия».
Он никогда не хотел копать в эту сторону. Боялся узнать, что его победы, его медали были не совсем чистыми. Что он, сам того не зная, был частью системы. Но теперь, глядя на шифр Семёнова, он понимал: избегать правды больше нельзя. Если система убивала, чтобы скрыть свои секреты, то молчание становилось соучастием.
Он взял блокнот, начал выписывать возможные расшифровки кодов Семёнова, опираясь на свои скудные знания и логику.
Семёнов, судя по всему, не просто принимал что-то. Он вёл учёт всей цепочки – кто давал, кто контролировал, кто подменял пробы. Это была карта целой сети. И он хранил её годами. Зачем? Как страховку? Как угрозу? Или как свидетельство, которое однажды должно было увидеть свет?
Телефонный звонок нарушил его размышления. Алина.
– Кирилл, я кое-что нашла. По этим кодам. «Л-4» – это, с большой вероятностью, обозначение одной из лабораторий при Центре спортивной медицины, той, что занималась допинг-контролем в восьмидесятые. Её возглавлял некий Леонид Сергеевич Вольф, химик, специалист по анализу крови. Он уехал в Германию в 1992 году, официально – по контракту. Но ходят слухи, что его «попросили», потому что он начал задавать неудобные вопросы.
– А «КФ»?
– Пока не уверена. Но копну в сторону фармакологических программ Госкомспорта. Там был целый отдел, который занимался «спецподготовкой» спортсменов. Он назывался отдел «Ф», как раз. Им руководил профессор Крылов.
Крылов. На «К». «Архив у К.» Мысли закружились с новой силой.
– Хорошо. Завтра в девять встречаемся у меня в кабинете, едем к журналисту. И попробуй найти всё, что можно, по этому Вольфу и профессору Крылову.
– Уже ищу. Спокойной ночи, Кирилл.
– Спокойной ночи, Алина.
Он положил трубку, снова взглянул на расшифровки. Ночь обещала быть долгой. За окном метель усиливалась, завывая в вентиляционных шахтах панельной высотки. Город спал, или делал вид, что спит. А где-то там, в этом снежном хаосе, бродили тени прошлого, держа в руках ключи от настоящего.
Кирилл подошёл к окну, смотрел на редкие огни машин на Ленинградском проспекте. Он вспомнил поляну в лесу, тёмное пятно на снегу. И тишину, которая наступила после выстрела. Не крик, не стон – тишину. Как будто лес, и вся страна, затаили дыхание, ожидая, что будет дальше.
Он знал, что будет дальше. Будет борьба. Будет боль. Будут попытки остановить их, запугать, купить. Как это уже бывало. Но он также знал, что отступать нельзя. Потому что за каждой строчкой в этом шифрованном списке стояла человеческая судьба. Карьера, сломанная здоровьем. Жизнь, отданная за призрачные победы. И честь, которую пытались похоронить вместе с телом в промёрзлой земле.
Он вернулся к столу, снова открыл блокнот. На чистой странице написал: «Дело №2. Игорь Семёнов. Версия – убийство, инсценированное под самоубийство. Мотив – сокрытие системы государственного допинга в 80-е годы. Ключ – шифрованный дневник. Направления: журналист Колесников, профессор Крылов, лаборатория Вольфа, друг Миронов.»
Потом добавил: «Красный флакон в синей коробке. Что это?»
И под самым низом, уже для себя: «Спросить у Зиновьева.» Врач сборной по лыжным гонкам в восьмидесятые, сейчас, наверное, тоже где-то на пенсии, или консультирует. Он должен знать расшифровки хотя бы части кодов.
Кирилл откинулся на спинку стула, закрыл глаза. Перед внутренним взором снова возникла фотография Семёнова из папки – суровое, иссечённое морщинами лицо, умные, грустные глаза. Глаза человека, который видел слишком много и, возможно, слишком поздно решился сказать правду.
– Ладно, Игорь Васильевич, – тихо проговорил он в тишину квартиры. – Поможем тебе сказать то, что ты не успел. Хотя бы через нас.
За окном метель постепенно стихала, уступая место ясной, морозной ночи. Звёзды, редкие в городском небе, мерцали холодным, равнодушным светом. Но где-то там, за сотни километров, над тем лесом, над той поляной, те же звёзды смотрели вниз на тёмное пятно на снегу, храня молчание, которое уже никогда не будет полным. Потому что началось расследование. И тишина рано или поздно должна была быть нарушена.