Эмиль Кронфельд – Спортивная прокуратура. Дело 2. Допинг для героя (страница 2)
– Инсценировка самоубийства, – тихо сказала Алина. – Классика.
– Слишком чистая классика, – усмехнулся Кирилл. – Как сказал подполковник. Слишком аккуратно. Настоящее самоубийство – это хаос, даже если внешне всё выглядит спокойно. А тут… словно спектакль поставили. С декорациями и реквизитом. И кто-то забыл гильзу от другого оружия.
Он ещё раз обошёл поляну, но больше ничего примечательного не нашёл. Снег и время сделали своё дело.
– Едем к вдове, – сказал он наконец. – Надо понять, что за «старые долги» мучили Семёнова.
***
Дом встретил их теплом и запахом пирогов – обычная в таких случаях забота соседей, приносящих еду в дом покойного. В небольшой, но уютной гостиной с оконцами в резных наличниках их встретила Галина Семёнова. Женщина лет пятидесяти, с красивым, но измождённым лицом, сединой в тёмных волосах и глазами, в которых застыло недоумение и боль. Рядом с ней сидела девушка лет двадцати пяти – дочь, Ольга. Она была похожа на отца – те же скулы, тот же прямой, упрямый взгляд, но глаза – материнские, большие и печальные.
– Спасибо, что приехали, – тихо сказала Галина Васильевна, указывая на стулья. – Я… я не верю, что Игорь сам на это пошёл. Не верю.
Кирилл сел, достал блокнот. Алина села рядом, приготовив диктофон, но не включив его, пока вдова не даст согласия.
– Мы внимательно рассмотрим все обстоятельства, Галина Васильевна, – сказал Кирилл мягко, но твёрдо. – Для этого мне нужно задать вам несколько вопросов. Тяжёлых, но необходимых.
Она кивнула, сжав платок в руках.
– Расскажите о последних днях. О его настроении.
Галина Васильевна вздохнула, её взгляд ушёл куда-то в прошлое, за окно, в заснеженный сад.
– Он был… другим. Последние месяца два, наверное. Всегда был спокойным, немного замкнутым, но твердым. А тут стал нервным, часто сидел у окна, курил одну сигарету за другой, хотя бросил лет десять назад. Спал плохо, вставал ночью, ходил по дому. Я спрашивала – что случилось? Он отмахивался: «Дела, Галя, старые дела». А однажды, это было в начале декабря, он пришёл с почты, получил какое-то письмо. Не по email, а настоящее, бумажное. Конверт без обратного адреса, марка московская. Прочитал – и посерел весь. Сказал: «Они нашли меня».
– Кто «они»? – спросила Алина.
– Я не знаю. Я спрашивала. Он покачал головой: «Те, кому я должен. Те, кому мы все должны». Потом сжёг письмо в печке, прямо на моих глазах. И сказал странную фразу: «Если что, помни – красный флакон в синей коробке». Я переспросила – что? Он лишь повторил: «Запомни. Красный флакон в синей коробке». И всё.
Кирилл переглянулся с Алиной. «Красный флакон». Уже вторая загадка сегодня.
– А что он имел в виду под «старыми долгами»? Речь о деньгах?
– Нет, – качнула головой Галина Васильевна. – Не о деньгах. Игорь никогда не брал в долг, гордился этим. Он говорил о моральных долгах. О том, что в молодости, в спорте, приходилось делать выборы… не всегда чистые. Он редко рассказывал о своём времени в сборной. Говорил: «Тёмное было время, Галя. Не всё золото, что блестит». А в последний раз, за неделю до… до этого, он сказал: «Если меня не станет, не верь, что это случайность. И не верь, что я сам. Ищи дневник».
– Дневник? – насторожился Кирилл. – Он вёл дневник?
– Не знаю. Я никогда не видела. Но он говорил: «Он в архиве. Мёртвый архив для живых грешников». Такие странные, загадочные слова. Я думала, он в депрессии, уговаривала к врачу сходить. Он отнекивался.
– А что насчёт ружья? Вы уверены, что он его не брал?
– Абсолютно, – твёрдо сказала она. – После того случая с собакой он запер ружьё и патроны в старый металлический сундук в чулане и сказал: «Больше не хочу держать это в руках». Ключ от сундука хранился у него в письменном столе. Я проверила после… после того как его нашли. Ключ на месте. А сундук… он был открыт. Ружья и патронов в нём не было. Кто-то взял их.
– У вас есть предположение, кто мог иметь доступ к дому? Ключам, например?
Галина Васильевна задумалась.
– Ключи были только у нас троих – у Игоря, у меня и у Оли. И… – она запнулась. – И был запасной набор у его старого друга, тоже бывшего биатлониста, Сергея Миронова. Он живёт недалеко, иногда приезжал, если мы уезжали, поливал цветы. Но Сергей… он не мог. Они дружили с института.
– Всё равно, нам нужно будет с ним поговорить, – заметил Кирилл, делая пометку. – А что касается последнего дня? 26 декабря, что делал Игорь Васильевич?
– Утром он поехал в Мытищи, на работу. У него была группа подростков, тренировка. Вернулся около трёх дня, пообедал. Потом сказал, что нужно сходить в лес, проверить кормушки для птиц – он это делал каждую зиму. Ушёл около четырёх. Больше я его не видела.
– Во что он был одет? Что взял с собой?
– Тёплая куртка, шапка-ушанка, валенки. Из вещей – только фонарик и маленький рюкзак с кормом для птиц. Никакого оружия.
– А рюкзак нашли? – спросила Алина.
– Нет, – покачала головой Галина Васильевна. – Только… только его самого. И ружьё.
Кирилл задал ещё несколько уточняющих вопросов, записал контакты друзей, коллег. Потом попросил разрешения осмотреть кабинет покойного. Галина Васильевна повела их в небольшую комнату на втором этаже – спартанское помещение с письменным столом, книжными полками, заставленными спортивной литературой и классикой, и стеной, увешанной фотографиями. Молодой Семёнов на лыжне, с ружьём на спине. Семёнов на пьедестале, с бронзовой медалью, улыбающийся, с сияющими глазами. Семёнов с товарищами по команде, все в одинаковых синих тренировочных костюмах с эмблемой СССР. Потом фотографии постарше – с учениками, на фоне скромного тира, с детьми, держащими свои первые грамоты.
«Он прожил жизнь, – подумал Кирилл, глядя на эти снимки. – Не самую легкую, не самую богатую, но свою. И кто-то оборвал её в самом конце».
– Вот его стол, – сказала Галина Васильевна. – Я ничего не трогала, после… как было, так и осталось.
Кирилл сел в кресло, почувствовав под пальцами прохладу кожицы. Стол был аккуратным, почти пустым: стопка бумаг (счета, тренировочные планы), пара ручек, настольная лампа, старый календарь на 1997 год. Он осторожно открыл верхний ящик. Канцелярские мелочи, папка с документами на дом, несколько фотокарточек. Ничего необычного. Второй ящик – пустой, если не считать пачки писем в резинке. Кирилл вытащил её, перелистал. Старые письма от друзей, открытки с чемпионатов, несколько официальных конвертов от спортивных федераций. Ничего за последнее время.
Третий, нижний ящик был заперт на маленький висячий замочек. Ключа не было видно.
– Этот ящик он всегда держал запертым? – спросил Кирилл.
Галина Васильевна кивнула.
– Да. Говорил, там личные бумаги. Ключ носил с собой, на связке с ключами от машины.
– А ключи где сейчас?
– Их вернули мне из милиции, вместе с личными вещами. Вот.
Она протянула связку с двумя автомобильными ключами, ключом от дома и маленьким медным ключиком. Кирилл взял его, открыл ящик.
Внутри лежала одинокая, толстая тетрадь в тёмно-синем переплёте, без каких-либо надписей. И конверт. Кирилл открыл тетрадь – страницы были чистыми. Все. От первой до последней. Ни одной записи.
– Дневник? – тихо спросила Алина, заглядывая через плечо.
– Пустой дневник, – ответил Кирилл, перелистывая страницы. – Или не совсем. – Он поднёс тетрадь к свету лампы. На некоторых страницах, если смотреть под углом, виднелись едва заметные вмятины – следы от ручки, когда пишут на предыдущем листе. Кто-то писал в этой тетради, но потом вырвал листы, аккуратно, у самого корешка.
– Он уничтожил записи, – предположила Алина. – Или кто-то другой.
Кирилл положил тетрадь в пакет для вещдоков. Потом взял конверт. Он был запечатан, адресован рукой Семёнова: «В случае моей смерти – в редакцию газеты «Спортивный экспресс», журналисту Дмитрию Колесникову». Штамп почтового отделения – 24 декабря 1997 года, Мытищи. Письмо не было отправлено.
– Он приготовил это, но не успел или не решился отправить, – сказал Кирилл, осторожно вскрывая конверт макетным ножом, который всегда носил с собой. Внутри был один лист бумаги, исписанный тем же почерком, но не связным текстом, а колонками цифр, букв и дат. На первый взгляд – бессмыслица.
И так далее, на весь лист. Внизу, под последней записью 1991 года, была приписка: «Истина в крови. Архив у К.»
– Шифр, – констатировала Алина, изучив записи. – Профессиональный, судя по лаконичности. КФ, СФ – вероятно, коды препаратов или процедур. Даты. Л-1, Л-4 – может, коды людей или мест. Ч/П, Г/П…
– Чистая проба, грязная проба, – вдруг сказал Кирилл, и в его голосе прозвучало острое понимание. – Допинг-контроль. Это же очевидно. Он вёл учёт. Кто, когда, что принимал, и как пробы маскировались.
Они переглянулись. В воздухе повисло тяжёлое молчание. Если это было так, то они держали в руках не просто запись, а бомбу, способную взорвать не одну карьеру, не одну репутацию. И убийство, если это было убийство, обретало ясный мотив.
– «Архив у К», – прочитала вслух Алина. – У Кого? У Колесникова, журналиста?
– Возможно, – сказал Кирилл, складывая лист обратно в конверт. – Или у кого-то ещё, чьё имя начинается на К. Но журналист – логичная кандидатура. Он должен был получить это письмо в случае смерти Семёнова. Но письмо не отправлено. Значит, либо Семёнов передумал, либо кто-то его опередил.