Эмиль Кронфельд – Соучастник (страница 3)
Сергей попросил посмотреть комнату Саши. Мать, помявшись, пропустила его.
Комната была разительным контрастом келье Алексея. Здесь тоже было много книг, но иные. Солженицын, разумеется, «Архипелаг ГУЛАГ» в сам-издатовской ротапринтной копии, зачитанный до дыр. Сахаров. Буковский. Рой Медведев. И – свежие, глянцевые, пахнущие типографской краской брошюры: «Как сделать бизнес», «Приватизация по-Чикагски», «Демократия за 500 дней». На стене – не карта империи, а постер с изображением Бориса Ельцина, стоящего на танке в августе 91-го. Рядом – американский флаг, приколотый ковровой кнопкой. На полке стояла импортная аудиосистема, а на столе, рядом с пишущей машинкой «Оптина», лежала кассета – точно такая же, как у Алексея, только чистая, новая.
Сергей взял её в руки.
– У Саши была видеокамера? – спросил он.
Мать кивнула, стоя в дверях:
– Привозил знакомый из ГДР, фэп… что-то там. Он всё снимал. Митинги свои. Говорил: «Это история, мама, мы делаем историю».
«Делаем историю». Сергей с горечью подумал, что чаще всего те, кто так говорит, становятся её мусором.
Он нашёл Сашу через два дня, в только что переименованном из «Дома политпросвещения» в «Демократический клуб». В большом зале, где раньше заседали идеологические работники, пахло теперь не лампадным маслом и табаком «Золотое руно», а пылью, дешёвым портвейном и потом. На сцене, с которой ещё не успели снять пыльный бюст Ленина (его просто завесили тряпкой), стоял Александр Никитин.
Он говорил. Говорил громко, страстно, с надрывом. И был почти неотличим от тех самых идеологических работников, которых, казалось бы, пришёл сменять. Тот же плакатный пафос, только с обратным знаком.
– …И вот она, наша победа! – голос его звенел, как перетянутая струна. – Тюрьма народов пала! Но работа только начинается! Мы должны выкорчевать эту скверну до последнего корня! Любой, кто ностальгирует по совку, кто говорит о «великой державе» – это могильщик новой России! Это враг! Они хотят вернуть нам колючую проволоку и дефицит! Мы не позволим! Мы построим здесь нормальную страну! Как в Европе! Свободный рынок, свободные выборы, свободный человек!
В зале человек тридцать. Студенты, интеллигенты с лихорадочным блеском в глазах, пара явно криминальных типажей в кожаных куртках, с интересом наблюдавших за процессом. Аплодировали не все, но те, кто аплодировал, делали это исступлённо. Они аплодировали не словам, а своему освобождению. От страха, от серости, от очередей. Они видели в этом громком парне пророка, который вывел их из египетского плена. Они не замечали, что фразеология плена прочно въелась в его собственную речь.
Сергей ждал в задних рядах, куря одну «Беломорку» за другой. Он наблюдал. Саша был красив в своей ярости. Высокий, светловолосый, с правильными чертами лица, которые искажала сейчас гримаса праведного гнева. В его движениях была энергия, которой так не хватало окружающему миру. Он не просто говорил о будущем – он его уже видел, осязал, и это видение опьяняло его, как наркотик.
Когда митинг (а это был именно митинг, а не дискуссия) закончился, Сергей подошёл к нему у выхода.
– Александр Никитин? Следователь прокуратуры Миронов. Нужно поговорить об Алексее Воронове.
Быстрое, как удар тока, изменение в лице. Уверенность сменилась настороженностью, почти животным страхом. Но только на секунду. Потом Саша сделал над собой усилие и выпрямился.
– Да, я слышал. Ужасное дело. Когда это кончится, это быдло, которое режет друг друга за портмоне?
– Вы были знакомы?
– Конечно. Мы… дружили. В последнее время спорили. Он пошёл не туда, скатился в этот великодержавный шовинизм. Жалко парня, но его идеи…
– Его убили не идеи, – сухо прервал его Сергей. – Его убил человек. 19 декабря вы были с ним на площади?
Саша кивнул:
– Да. Была акция в поддержку российского руководства. Леха пришёл, мы… пообщались.
– Поссорились?
– У нас всегда были дискуссии, – поправил он, щеголяя словом. – Он не понимал простой вещи: чтобы построить новое, нужно без сожаления уничтожить старое. Всё до основания. А он хотел что-то там «сохранить», «осмыслить». Это путь в никуда.
– После площади вы виделись?
Пауза. Слишком долгая.
– Нет. Разошлись. Я пошёл на собрание инициативной группы по созданию местного отделения «Демократической России».
– У Алексея была видеокамера. Он снимал ту акцию. На плёнке есть вы. И ещё один молодой человек, смуглый.
– Равиль, – сразу сказал Саша, и в его голосе прозвучало лёгкое презрение. – Ибрагимов. Ещё один тупиковый путь. Национальный романтизм. Вместо того чтобы строить гражданскую нацию, он хочет построить этнический заповедник.
– Кассета с надписью «Для Саши». Это вам?
Саша побледнел. Его уверенность дала трещину.
– Мне? Нет… то есть, возможно. Леха иногда давал мне свои записи, для архива. Но я эту кассету не получал. Вы её нашли?
Сергей проигнорировал вопрос:
– Что вы делали вечером 20 декабря?
– Я… я был здесь, в клубе. У нас было плановое собрание. Много свидетелей.
Слишком быстрый ответ. Заученный.
Сергей достал из внутреннего кармана копию той самой угрозы, подброшенной Алексею, и протянул Саше. Тот пробежал глазами, и рука, державшая листок, задрожала.
– Это… это что? Я не знаю. Это не ко мне. Я бы никогда…
– «Игры идут большие, не для идеалистов», – процитировал Сергей. – Какие игры, Александр? Игры вокруг завода «Прогресс»? Вы же там тоже вертелись, у вашего отца там связи.
– Это клевета! – голос Саши сорвался на фальцет. – Я борюсь за новую Россию, а не за какие-то заводы! Вы… вы пытаетесь меня оболгать! Вы из тех, кто тоскует по совку, да? Ищете врагов новой власти!
Это была классическая уловка – перевести стрелки, обвинить следователя в ретроградстве. Но Сергей видел страх в его глазах. Не страх перед тюрьмой. Страх перед тем, что маска праведного борца с режимом сползёт, и все увидят под ней обычного, запутавшегося молодого человека, который заигрался в большую политику и теперь боится, что его возьмут за горло те самые «большие игры», о которых написано в записке.
– Мой долг – найти убийцу, – спокойно сказал Сергей, забирая листок. – А не выбирать, какая власть правильная. Вы свободны. Но не уезжайте из города.
Он ушёл, оставив Сашу стоять в полутемном коридоре бывшего Дома политпросвещения. Тот смотрел ему вслед, и в его обычно ясных, фанатично горящих глазах Сергею почудилось нечто новое: растерянность ребёнка, который разбил вазу и не знает, как склеить осколки.
Сергей вышел на улицу. Вечерело. На площади, уже безлюдной, одинокий дворник сгребал снег, смешанный с обрывками листовок и окурками. С трибуны уже сняли и самодельные плакаты, и портрет Ельцина. Оставался только тот самый искалеченный памятник Ленину, и его каменная рука, указывающая в неясное будущее, теперь была покрыта изморозью, как белой проказой.