Эмиль Кронфельд – Соучастник (страница 2)
Саша. Равиль. Те самые двое с плёнки. Круг начинал смыкаться.
В ящике стола Сергей нашёл пачку писем. Несколько от девушки из Ленинграда, романтические, полные надежд. И одно, последнее, в конверте без марки, просто подброшенное в дверь. На листке в клетку, вырванном из тетради, было написано корявым блоком: «
Угроза. Прямая и грубая.
***
Вечером Сергей вернулся на завод один, без Володи. Ему нужно было почувствовать это место без суеты следственной группы. Он стоял в том самом цеху. Сумерки сгущались, превращая гигантские тени станков в фантастических чудовищ. Ветер выл в разбитых окнах, наигрывая похоронный марш на ржавых трубах.
Он пытался реконструировать события. Алексей пришёл сюда с кем-то. Возможно, с тем, кто написал угрозу. Возможно, для разговора. О чём? О заводе? В досье на «Прогресс», которое Сергей затребовал днём, творилась настоящая вакханалия. Завод, ещё год назад работавший на оборонку, теперь был в процессе «акционирования». Директор, бывший парторг Виктор Петрович Каменев, уже вовсю делил имущество через сеть кооперативов. Говорили, целые цеха продавались за бесценок «своим людям». А ведь здесь работали тысячи человек. Для них это был не «совок», а жизнь.
Мог ли Алексей во что-то влезть? Узнать что-то? Идеалист, читавший Солженицына и веривший в справедливость. Наивный. Опасный в своей наивности.
Или дело было не в заводе? А в том, о чём он писал? В «разных языках»? Равиль… Если это тот самый Равиль Ибрагимов, аспирант-историк, активист татарского культурного центра, о котором уже шептались в коридорах университета. Он выступал за суверенитет Татарстана. Полный, настоящий. Алексей, судя по записям, был против распада, но понимал всю сложность. Они могли спорить. Жарко. До драки? Нет, не похоже.
Саша… Александр Никитин. Тот самый светловолосый с плёнки. Лидер университетского демократического клуба. Ярый антикоммунист, обожавший Ельцина. Для него СССР был тюрьмой народов, а будущее – в быстром прыжке в рынок и демократию по западным лекалам. Он и Алексея, наверное, считал «полуфашистом» за его ностальгию по имперскому величию.
Три друга. Три взгляда на мир. И один труп.
Сергей подошёл к месту, где нашли тело. Присел на корточки. Вот здесь он упал. Ударился виском о выступ станка или ему нанесли удар? Экспертиза склонялась к удару тупым предметом, тем самым гаечным ключом. Но сила удара была странной – не яростной, а скорее… отчаянной. Или случайной?
Он посветил фонариком вокруг. На ржавой стене, чуть выше уровня глаз, он заметил смазанный след. Темный, бурый. Не краска. Кровь? Но не от раны на виске. Скорее, от разбитого носа или губы. Значит, была драка. Сначала потасовка, удар в лицо (след на стене), потом падение или второй удар – уже смертельный.
Сергей представил себе картину: двое или трое в этом полумраке. Крики, эхом разлетающиеся по пустому цеху. Вспышка гнева. Толчок. Человек отлетает к стене, ударяется лицом. Потом, падая или пытаясь подняться, он со всей силой налетает виском на выступ чугунного станка. Или… кто-то поднимает с пола гаечный ключ и наносит удар. Не обязательно с целью убить. Чтобы заткнуть. Чтобы остановить. Чтобы заставить замолчать этого невыносимого идеалиста, который лез со своими вопросами в тот момент, когда всем остальным нужно было просто делить и выживать.
И грабёж? Да, возможно. А возможно, это была инсценировка. Чтобы отвести глаза. Чтобы дело выглядело бытовухой, а не политикой или большими деньгами.
Сергей вышел на улицу. Мороз схватил его за горло. Над городом висело грязно-оранжевое небо – отражение уличных фонарей и костров. Он закурил. Мысли вращались вокруг трёх имён: Саша, Равиль, Виктор Петрович (директор завода). И вокруг трёх сил, которые они олицетворяли: яростная ломка старого (Саша), национальное размежевание (Равиль), циничный дележ собственности (Каменев). И посреди них – Алексей, который видел во всём этом трагедию, а не прогресс. Который пытался что-то понять, удержать, спасти. И который стал помехой.
***
Прямо сейчас, в кабинетах власти, в бывших партийных особняках, шли те самые «большие игры». Делили страну. Буквально. Проводили границы, делили армию, золотой запас, долги. А здесь, на промёрзлом заводе, делили жизнь одного человека. Было ли это частью большой игры? Или просто побочным, ничтожным эпизодом, шелухой истории?
Сергей почувствовал тяжёлую усталость. Не физическую – душевную. Усталость от этой всеобъемлющей грязи, подлости и безнадёги, которые поднялись со дна, как ил после шторма. Он был следователем. Его долг – найти того, кто поднял руку. Но он с ужасом осознавал, что истинный убийца, возможно, не человек. А время. Ситуация. Атмосфера вседозволенности и всеобщего распада, где человеческая жизнь перестала стоить даже тех грошей, что были в кошельке Алексея.
Он потушил окурок, раздавив его каблуком о лёд. Завтра он начнёт искать Сашу и Равиля. Поговорит с директором Каменевым. Но уже сейчас, в промозглом мраке декабрьского вечера, Сергей Миронов чувствовал, что это дело не будет раскрыто. Потому что раскрыть его – значит ткнуть пальцем не в человека, а в саму суть происходящего. А на это у него, у прокуратуры, у всей этой ещё не оперившейся новой власти, не хватит ни сил, ни смелости, ни даже слов. Всё вокруг было соучастием. И его молчаливое расследование, его будущий невынесенный приговор – тоже.
Он посмотрел на чёрный силуэт завода против багрового неба. Гигантская могильная плита. Надгробие не только Алексею Воронову, но и той идее, в которую он верил – идее общей судьбы, общего дома, общей ответственности. Она упала здесь, на ржавый бетон, и разбилась, как хрустальная ваза. А вокруг уже суетились те, кто подбирал осколки – кто чтобы продать, кто чтобы пораниться, кто чтобы просто поглазеть.
Сергей повернулся и пошёл прочь, в сторону тусклых огней города. Его тень, длинная и бесформенная, поползла за ним по снегу, сливаясь с общей тьмой наступающей ночи. Поиски того, кто упал, только начались. Но он уже смутно догадывался, что найдёт в конце этого пути. Не убийцу. А зеркало.
Глава 2: Три портрета на фоне флага
В ту зиму снег, выпавший в начале декабря, так и не растаял. Он лежал унылым, посеревшим саваном, впитав в себя всю копоть и горечь уходящего года. Город жил в странном состоянии лиминальности – порога, где старое уже объявили мёртвым, а новое ещё не успели вымыть, причесать и предъявить народу. Флаги на административных зданиях меняли с алых на трёхцветные, но делали это как-то по-воровски, ночью, чтобы не привлекать лишнего внимания. Получалось криво. Один угол часто отклеивался, и тогда из-под нового триколора выглядывала старая, выцветшая от солнца и дождей советская символика – серп и молот, как призрак, не желающий уходить.
Сергей Миронов шёл по этому городу, и каждый его шаг отдавался глухим эхом в пустоте, которая образовалась внутри всего. Дело об убийстве Алексея Воронова, заведённое с такой внутренней, почти инстинктивной яростью, начало тонуть в трясине будней. Он ощущал это физически – как папка под мышкой становится тяжелее не от новых бумаг, а от молчаливого сопротивления самой материи реальности.
На столе у следователя лежали три фотографии, добытые из университетского дела или из милицейских картотек. Три лица. Три потенциальных ключа к той ночи на заводе. Он смотрел на них не как на подозреваемых, а как на симптом. Каждый из этих молодых людей – а все они были ровесниками убитого – был носителем определённого вируса времени, определённого ответа на общий коллапс. И ему, Сергею, нужно было понять не столько «кто ударил», сколько «во что они верили так яростно, что это могло привести к убийству?».
Он решил начать с самого простого, с того, кто был ближе всего к Алексею по духу и, возможно, по роковой наивности.
Портрет первый: Александр (Саша). Демократ с горящими глазами.
Александр Никитин жил в центре, в типичной для партийной номенклатуры «брежневке» – кирпичный девятиэтажный дом с большими квартирами и пустыми, пахнущими кошачьей мочой подъездами. Его отец, как выяснил Сергей по знакомству в горкоме, был не последним человеком в обкоме комсомола. Не бог, но владел распределением путёвок, молодёжными стройками, доступом к дефициту. Сын рос в атмосфере не то чтобы роскоши, но уверенного бытового комфорта, приправленного двойной моралью: дома – импортная мебель и журнал «Америка», на людях – речи о светлом коммунистическом будущем.
Сергея встретила мать, женщина с усталым, интеллигентным лицом и руками, вечно вытирающимися о фартук, которого на ней не было.
– Саши нет дома, – сказала она, не глядя в глаза. – Он… он занят. С новыми властями.
В её голосе сквозила не гордость, а тревога. Как будто сын связался не с победителями, а с опасной, незнакомой сектой.
Сергей представился и показал фото Алексея. Женщина вздрогнула.
– Леша… Бедный мальчик. Он тут бывал. Они спорили. Боже, как они спорили. До хрипоты, до ночи. Я чай им носила и уши затыкала – такое впечатление, что они сейчас друг друга порешат.
– О чём?
– Обо всём! – махнула она рукой. – О Сталине, о рынке, о Америке, о Боге… Саша кричал, что всё это гнилое, совковое, надо сжечь дотла и начать сначала, как в Польше, в Чехословакии. А Леша… Леша говорил тише, но как-то очень больно. Он говорил: «Саш, а что мы построим на пепелище? Ты уверен, что это будут храмы, а не базары?» А Саша ему: «Любой базар лучше этой тюрьмы!».