Эмиль Кронфельд – Соучастник (страница 1)
Эмиль Кронфельд
Соучастник
Часть I: Убийство на заводе (1991 год)
Главы 1: «Найти того, кто упал»
Мороз в ту зиму пришёл рано. Не привычный, пушкинский, с искристым снегом и хрустальным небом, а тяжёлый, промозглый, пропитанный запахом гари от бесконечных костров, на которых жгли что придётся. Воздух пах гарью, дешёвым табаком «Примы» и общей, ничейной безнадёгой. Город, притихший и ошалевший, словно пытался осмыслить недавний гром – падение империи, которое прозвучало как сперва далёкий, а потом оглушительный хруст льдины где-то в самом основании бытия. А теперь наступила тишина, скрипучая и неловкая, и в ней отчётливо было слышно, как рушатся не идеи, а вещи. Как скрипят ржавые петли на воротах заводов.
Завод «Прогресс», когда-то флагман местной промышленности, оборонный щит и градообразующее сердце, теперь лежал на окраине, как выпотрошенный кит. Его кирпичные корпуса, некогда гордые и монолитные, были испещрены выбитыми стёклами. По гигантским цехам, где раньше гудел пламенем мартен и рождались детали для чего-то важного и секретного, теперь гулял лишь ветер, заносивший в углы снежную пыль. Граффити «Спасибо за рабочие места!» соседствовало с «Продам станок». Плакат «Слава КПСС!» кто-то заботливо заклеил афишей «МММ». Хаос был не разрушительным, а уставшим, будничным – как беспорядок в доме после долгой болезни.
Именно здесь, в северном пролёте литейного цеха №3, его и нашли.
Сергей Миронов, старший следователь прокуратуры города, щёлкнул потухшей папиросой «Беломорканал» о коробок и снова сунул окурок в угол рта. Ему было тридцать пять, но выглядел он на все пятьдесят. Усталость въелась в лицо глубокими складками у рта и в тёмные круги под глазами цвета мокрого асфальта. Его потрёпанное кожаное пальто, некогда предмет гордости, теперь походило на шкуру больного животного. Он стоял над телом, и дым от папиросы стелился вниз, цепляясь за иней на бетонном полу.
Мальчик. Ну, юноша. Лет двадцати пяти. Лежал на спине, раскинув руки, будто хотел обнять низкое, закопчённое небо цеха. Одет не по погоде – тонкая замшевая куртка, джинсы, на ногах кроссовки «Адидас», уже не новенькие, но явно не дешёвые – дефицит. Лицо восковое, белёсое, с синевой вокруг закрытых глаз. На виске – небольшая, но роковая вмятина, тёмная запёкшаяся рана. Рядом валялась ржавая гаечка, метровый «ключ» от какого-то станка – очевидное, слишком очевидное орудие. Грабеж? Хмуро подумал Сергей. Сумки нет. Кошелёк вывернут и пуст, валяется в двух шагах. Часы «Слава» с поцарапанным стеклом – дешёвые, не тронуты. Странно.
– Миронов, – окликнул его помощник, молодой лейтенант Володя, дрожащий от холода. – Народ собрался. И участковый тут.
Снаружи, у разбитых ворот, действительно клубилась кучка людей. Не толпа, а именно кучка – шесть-семь человек, понятых, приведенных милицией. Они переминались с ноги на ногу, кутались в телогрейки и смотрели не на завод, а куда-то в себя, в свою собственную тревогу. Их лица были лицами эпохи: растерянность, приправленная цинизмом, и усталость поверх всего.
– Кто нашел? – спросил Сергей, подходя.
– Я, – вышел вперед сторож, вернее, то, что от него осталось – старик в ватнике, с лицом, напоминающим высохшую грушу. – Иван Степаныч. Охраняю. Точнее, пытаюсь. Вчера вечером обход делал, ничего. Утром пришёл – а он…
Иван Степаныч махнул рукой в сторону цеха. В его глазах не было ужаса, была какая-то профессиональная досада, будто он обнаружил не труп, а очередную кражу цветного металла.
– Знакомый? Из рабочих?
– Не-а. Чуждый. – Старик произнес это слово с особой интонацией, словно определяя биологический вид. – Такие тут иногда шляются. То ли макулатуру ищут, то ли железяки, то ли просто… – Он замолчал, не найдя слов. Просто что? Искали точку опоры в рушащемся мире? Место, где можно спрятаться от ветра истории?
Участковый, розовощёкий младший лейтенант, отрапортовал: личность не установлена, при себе документов нет. Обыск периметра – ничего не дал. Похоже на убийство с целью грабежа.
Сергей кивнул, не вникая. Глаза его снова упёрлись в лицо убитого. Не «похоже». Все было слишком «похоже». Слишком уж банально для этого места, для этого времени. Вокруг рушилась целая цивилизация, а здесь кто-то взял и убил человека за рубль и копейку, которые в любом случае уже ничего не стоили. Была в этой банальности какая-то страшная, унизительная правда.
***
Тело опознали быстро. В кармане джинсов, в потайном отделении, который пропустил грабитель (дилетант!), нашли студенческий билет. Имя: Алексей Воронов. 24 года. Студент исторического факультета университета. Местный.
Родителей не было – погибли в автокатастрофе года три назад. Жил один в небольшой «хрущёвке» на улице Горького. Соседи, которых опрашивал Володя, отзывались скупо: «Тихий. Книжки читал. Митинговал». Последнее слово они произносили с разной интонацией – кто с опаской, кто с презрением, кто с непонятной тоской.
Сергей сидел в своём кабинете, пропахшем пылью, старыми папками и несвежим чаем. Перед ним лежала тонкая папка с делом № 87-91. «Убийство Воронова А.Н.». Рядом – вещдоки в целлофановых пакетах: та самая пустая сумка, кошелёк, часы. И ещё кое-что, что заставило Сергея замереть: маленькая любительская видеокассета в пластиковом футляре. На наклейке корявым почерком было выведено: «19.12.91. Площадь. Для Саши».
«Площадь» – это главная площадь города, где всё и происходило последние два года. Митинги, споры, надежды. «19 декабря» – это позавчера. За день до смерти. «Для Саши» – кто это?
Сергей вставил кассету в допотопный видеомагнитофон, стоявший на тумбочке. Экран старого телевизора «Рубин» заснежил, потом заиграли рыжие полосы, и появилось изображение. Качество было ужасным, камера прыгала в руках оператора-любителя. Но Сергей узнал площадь. Узнал памятник Ленину, с которого уже сковырнули часть букв лозунга, так что получилось загадочное «УЧ ИЕ – ВЛАСТЬ». Народу было не так много, как год назад, но человек двести собралось. Кто-то размахивал старым, еще ало-красным флагом СССР, кто-то – новым триколором. Кричали лозунги. «Долой КПСС!» «Сохраним Союз!» «Свободу России!». Всё перемешалось в какофонии жестов и слов.
Камера выхватывала лица. Озлобленные. Восторженные. Растерянные. Пьяные. Вот пожилая женщина плачет, прижимая к груди портрет Николая II – откуда он только у неё взялся? Вот бородатый мужчина в очках яростно спорит с молодым парнем в косухе. Потом камера наезжает на группу молодёжи. Среди них Сергей узнал его – Алексея Воронова. Он был оживлён, что-то горячо доказывал, жестикулировал. Рядом с ним – два парня. Один, высокий, светловолосый, в такой же дефицитной куртке, хлопал его по плечу, смеялся. Другой, смуглый, с напряжённым умным лицом, слушал внимательно, но без улыбки.
Запись продолжалась минут десять, потом резко оборвалась. Снова рыжие полосы. Сергей перемотал. В самом конце, после основной записи, шло ещё несколько минут. Камера, судя по всему, уже была выключена, но плёнка двигалась. Изображение было тёмным, смутным, снято «от бедра». Слышны были шаги, тяжёлое дыхание. И голоса. Обрывки фраз, доносившиеся как будто из-под воды.
«…не понимаешь, это уже не важно…»
«…предаёшь всё…»
«…это единственный шанс…»
«…умрёт вместе с нами…»
Потом – скрип, шаги по металлическому настилу. И резкий удар – не на плёнке, а в реальности, в ушах Сергея, совпавший со смазанным, дерганым движением кадра. Потом тишина, и только тяжёлое, хриплое дыхание того, кто держал камеру. Запись оборвалась окончательно.
Сергей выключил телевизор. В кабинете стало тихо. Слышен был только скрип радиатора и далёкий гул города. Он понял. Эта запись – последние часы, а может, и минуты жизни Алексея Воронова. Тот, кто был с ним, держал камеру. И, возможно, видел убийство. Или… был убийцей? Но кто это? «Саша», которому предназначалась кассета? Тот светловолосый парень с митинга? Или смуглый?
***
Квартира Алексея Воронова была не просто жилищем студента. Это был кокон, сплетённый из книг и идей. Книги стояли везде – на полках, на полу, на подоконнике. Не только учебники по истории. Маркс, Ленин, Солженицын, Бердяев, Ницше, Хайек, Довлатов, журналы «Огонёк» и «Новый мир» с закладками. На стенах – не плакаты с рок-группами, а карта СССР, карта Российской империи, репродукция «Апофеоза войны» Верещагина. На столе, среди бумаг, Сергей увидел исписанные листы. Конспекты? Нет. Скорее, манифест. Обрывки мыслей.