Эмиль Кронфельд – Соучастник (страница 5)

Их дружба была странной. Они могли часами сидеть над картами, над летописями. Алексей говорил об общей судьбе, об империи как сложном симбиозе. Равиль – о подавлении, об ассимиляции, о культурной катастрофе. Они спорили, но в этих спорах была какая-то братская, почти любовная ярость. Они нуждались друг в друге как в оппоненте, который проверяет твои идеи на прочность.

А потом был митинг 19 декабря. Равиль стоял в стороне от основной толпы. Он уже не верил в эти всероссийские акции. Его страна сужалась до границ Татарстана. Он наблюдал, как Алексей спорит с Сашей. И видел пропасть. Саша хотел уничтожить империю, чтобы построить другую – либеральную, проамериканскую. Для Равиля это была просто смена вывески. Тюрьма оставалась тюрьмой, даже если надзирателей зовут не «чекисты», а «демократы».

После митинга Алексей подошёл к нему, взволнованный. «Равиль, мне нужно поговорить. Насчёт завода. Я накопал кое-что. Там не просто приватизация. Там… там готовятся к тому, что Татарстан станет независимым. И Каменев, и его люди хотят успеть присвоить всё, пока Москва слаба. Они используют твоё национальное движение как прикрытие». Равиль нахмурился. Он знал про Каменева. Тот действительно делал реверансы в сторону национальных активистов, спонсировал какие-то культурные мероприятия. Подозревал ли он, что это прикрытие? Да. Но он мирился с этим. Потому что в борьбе за независимость все средства хороши? Или потому что боялся могущества этих людей?

Он сказал Алексею: «Оставь это. Это не твоя война». Но Алексей покачал головой: «Это война за правду. А правда не бывает чьей-то».

Равиль не стал его останавливать. Возможно, в глубине души он надеялся, что этот наивный русский парень что-то сможет сделать. Или, наоборот, что он обожжётся и отстанет. Он не написал ему угроз. Но он и не защитил его. Он остался в своей библиотеке, в мире книг и чистых идей, предоставив другу одному идти в мир грязи, денег и предательства. Когда пришла весть об убийстве, первой его мыслью было: «Каменев». А второй – «Это моя вина».

Портрет третий: Виктор Петрович. Функционер, ставший хозяином.

Директор завода «Прогресс» Виктор Петрович Каменев не жил в «Новой слободе». Его дом был в «номенклатурном» посёлке на другом конце города – аккуратные коттеджи за высокими заборами, чистые, посыпанные песком дорожки. Даже снег здесь казался белее.

Сергея встретил не он сам, а секретарь – молодой, подтянутый мужчина в отличном костюме, смотревший на следователя в потрёпанном пальто как на странное, досадное насекомое.

– Виктор Петрович очень занят. Идёт процесс акционирования предприятия, согласование с новыми властями республики…

– Я по делу об убийстве, – коротко сказал Сергей, показывая удостоверение. – На территории его завода найден труп. Он может быть занят хоть приватизацией Луны, но поговорить обязан.

Его провели в кабинет. Не тот, заводской, а домашний. Это была комната, воплотившая в себе мечту советского начальника о «красивой жизни». Стенка из красного дерева, бар с хрустальными рюмками, ковёр с оленями во всю стену, на котором лежал ещё один, поменьше. И сам Виктор Петрович – мужчина лет пятидесяти, с густыми, седеющими на висках волосами, крупными, спокойными чертами лица и глазами цвета мутного льда. Он был в дорогом свитере и брюках, сидел в кресле и курил «Кэмел» – диковинку по тем временам.

– Садитесь, товарищ следователь, – сказал он голосом, привыкшим командовать. – Извините за беспокойство, время, знаете ли, горячее. Весь в делах по сохранению предприятия для народа.

Сергей сел, чувствуя, как ковёр впитывает звук его шагов, делая его беззвучным, невесомым.

– На территории вашего завода убит студент Алексей Воронов. Вам это что-нибудь говорит?

Каменев неторопливо стряхнул пепел в массивную пепельницу из камня.

– Слышал, к сожалению. Читал в сводке. Ужасная трагедия. Бандитизм расцветает пышным цветом. Власть надо укреплять. А молодёжь – занимать делом, а не митингами.

– Он не просто митинговал. Он интересовался вашим заводом. Приватизационными процессами.

Лёд в глазах Каменева слегка дрогнул, но голос остался ровным.

– Ну, интересоваться может кто угодно. Процессы открытые, гласные. Мы переходим на рыночные рельсы, создаём акционерное общество. Рабочие получат свои паи. Всё законно.

– По данным, которые у меня есть, – Сергей сделал паузу для веса, – Алексей Воронов собирал информацию о сделках с цехами через подставные кооперативы. О выводе активов. О связях с… национальными движениями, для прикрытия.

Каменев затянулся, выпустил струю дыма и посмотрел на Сергея оценивающе.

– Товарищ следователь. Вы, я вижу, человек старой закалки. Чести и долга. Это похвально. Но вы понимаете, в какое время мы живём? Страна рухнула. Нет больше ни плана, ни поставок, ни финансирования. Завод стоит. Тысячи людей без зарплаты. Мой долг как руководителя – любой ценой сохранить предприятие, не дать его разграбить и растащить. Да, я использую новые, рыночные механизмы. Да, я ищу союзников везде, где можно. В том числе и среди новых политических сил. Если не я, то придут другие – откровенные бандиты, – и от завода останется только груда кирпича. Я – плоть от плоти этого завода. Я пришёл сюда мастером тридцать лет назад. Это моя жизнь.

Он говорил убедительно. В его словах была своя, циничная правда. Он был тем самым «эффективным менеджером», который выживает в любую эпоху, потому что у него нет принципов, кроме одного – сохранить и приумножить вверенную ему собственность. А в условиях коллапса государства собственность эта волей-неволей становилась его собственной.

– Алексей Воронов был угрозой этому процессу? – прямо спросил Сергей.

– Угрозой? – Каменев усмехнулся. – Он был мальчишкой с тетрадкой. Какая от него могла быть угроза? Ну, написал бы пачку бумаг, послал бы в какую-нибудь газету. Кто бы его послушал? Сейчас все газеты пишут, что хотят, всем плевать. Нет, товарищ следователь. Его убил не большой бизнес. Его убила простая бытовая грязь. Та самая, что плодится, когда нет порядка. Может, бомж, может, наркоман. Ищите в вашей среде.

Он сделал ударение на «вашей», отделяя себя, человека дела, от них, бесполезных слуг закона.

– Где вы были вечером 20 декабря?

– Здесь. У меня было совещание с потенциальными инвесторами. Очень серьёзные люди из Москвы. Они подтвердят. А теперь, если позволите, у меня ещё одно совещание. По поводу конверсии. Мы хотим начать выпуск мирной продукции – кухонной утвари. Стране нужны кастрюли, а не гильзы.

Сергей понимал, что выжать из этого человека что-то ещё невозможно. Он – как скала, о которую разбиваются все волны. Он уже адаптировался к новому миру, в то время как остальные ещё отплевывались от солёной воды потопа.

Уходя, Сергей в дверях обернулся:

– А «игры идут большие, не для идеалистов» – это ваши слова?

Каменев поднял на него свои ледяные глаза. В них не было ни страха, ни гнева. Было холодное, почти научное любопытство.

– Хорошая фраза. Точная. Но нет, не моя. Я бы выразился проще: «Не суйся не в своё дело». Всех благ, товарищ следователь.

Дверь закрылась. Сергей стоял на морозе, перед высоким забором. Отсюда не было видно города, только верхушки голых деревьев да чужое небо. Этот человек был, пожалуй, самым страшным из всех. Не потому, что был жестоким. А потому, что был абсолютно рациональным. Для него Алексей был не человеком, а переменной в уравнении, которую можно проигнорировать или удалить, если она мешает решению. И он, скорее всего, не убивал его своими руками. Зачем? У него для этого были люди. Те самые «потенциальные инвесторы» или охранники, нанятые из бывших афганцев, или просто отморозки, которые за бутылку водки сделают что угодно.

Мысленный портрет, написанный со слов Каменева:

Виктор Петрович родился в деревне, но рано понял, что сила не в земле, а в системе. Он пробивался не благодаря таланту (хотя был умен), а благодаря беспринципности, прикрытой лояльностью. Он вступал в партию не тогда, когда это было модно среди интеллигенции, а когда это давало реальную власть над людьми и ресурсами. Он не верил ни в коммунизм, ни в Бога. Он верил в иерархию, в приказ, в собственность.

Завод «Прогресс» для него был не «предприятием народного хозяйства», а его личным феодом. Он знал каждый станок, каждую слабость подчинённых, каждую лазейку в отчётности. Он умел «выбивать» фонды, «доставать» дефицитные материалы, «проводить» нужные решения через партком и профком. Он был идеальным продуктом позднесоветской системы – её главным паразитом и одновременно её стержнем.

Когда началась перестройка, он первым почуял ветер перемен. Не идеологический, а практический. Власть центра слабеет. Значит, нужно искать новую опору. Он увидел её в двух вещах: в деньгах (кооперативы, «цеховики») и в национализме. Он стал осторожно финансировать татарские культурные мероприятия, заводить знакомства среди национальной интеллигенции вроде Ибрагимова. Он не верил в их идеи ни на йоту. Для него это был просто новый «ресурс», «лобби». Если Москва ослабнет, а Казань станет сильнее, он будет своим и там, и там. Его лозунгом было: «Не мы для истории, а история для нас».

Появление Алексея Воронова с его тетрадками и вопросами он сперва воспринял как комичную помеху. Потом раздражённо. Мальчишка начал копать слишком глубоко. Он говорил с рабочими, рылся в архивах бухгалтерии (как он туда попал – отдельный вопрос), выяснял связи между подставными фирмами и родственниками Каменева. Он собирал не просто факты о коррупции – он собирал доказательства того, как будущий «суверенитет» используется для банального воровства. Это уже могло стать проблемой. Не для закона – для репутации. В новой, хрупкой политической игре в Казани быть пойманным на воровстве под знаменем национального возрождения было смерти подобно.