Эмиль Кронфельд – Шёпот (страница 5)
Или… можно сделать иначе.
Она снова посмотрела в сторону подсобки. Идея сформировалась сама собой, холодная и чёткая. Не как план, а как инстинктивное действие, следующее из нового понимания себя и мира. Она больше не была беззащитной Катей Лапиной, над которой все могли издеваться. Что-то в ней сломалось и пересобралось по-другому. Она была тем, кого они всегда в ней подозревали. Той, кого они боялись. Ведьмой. И ведьма не звонит в милицию. Ведьма наводит порядок сама.
Катя прошла за стойку, нашла под ней фонарик. Надела перчатки, которые использовала для уборки. Вернулась в подсобку. Тело всё ещё раскачивалось. Она набрала воздуха в лёгкие, подавила новый приступ тошноты. Нужно было убрать ящик, на который он встал. Она откатила его в угол. Потом, избегая смотреть в лицо, обыскала карманы Николая. Нашла пачку сигарет, зажигалку, смятые купюры, ключи. Всё положила обратно, кроме ключей. Потом подошла к стене, к тому месту, где провод был вырван. Обрывки изоляции, куски штукатурки. Она собрала более крупные осколки, выбросила в ящик с мусором. Пыль стереть было невозможно.
Потом она подошла к двери, проверила замок – цел, не сломан. Значит, он вошёл сам. Или его впустили. Она вышла, закрыла дверь в подсобку. Теперь нужно было убрать любые следы своего присутствия здесь после ухода остальных. Она протёрла тряпкой места, к которым прикасалась – стойку, телефон, дверные ручки. Собрала свои разбросанные вещи – сумку, шарф. Пересчитала деньги в кассе, сложила в сумку. Всё как обычно.
И только потом она позволила себе уйти. Перед выходом она ещё раз обернулась, окинула взглядом тёмный, пропахший пивом и грехом бар. Всё выглядело как после обычной тяжёлой пятницы. Только за одной дверью висело молчаливое свидетельство того, что сегодня всё изменилось навсегда.
Она вышла на улицу. Ночь была по-прежнему ясной и холодной. Воздух, чистый и морозный, ударил в лёгкие, заставив вздрогнуть. Звёзды над Сосновском сияли с тем же безразличием. Катя глубоко вдохнула, потом выдохнула, и из её рта вырвалось облачко пара. Она посмотрела на свои руки в тонких перчатках. Они не дрожали.
Она пошла домой. Шла медленно, ноги были ватными, голова гудела от боли и перегруженности. Но внутри, сквозь шок и усталость, пробивалось новое чувство – не радость, не торжество. Спокойствие. Странное, ледяное спокойствие. Страх, который жил в ней годами, исчез. Его выжгла та самая ярость. Теперь на его месте была пустота, но не беспомощная, а наполненная новым знанием. Знанием о себе.
Она подошла к своему дому. Калитка скрипнула так же, как всегда. Войдя внутрь, она не зажгла свет. Разделась в темноте, бросила порванную одежду в угол. Потом зашла в крошечную ванную, включила воду. Стала под холодные струи, которые постепенно нагрелись. Она стояла долго, смывая с себя запах бара, чужих прикосновений, пот, страх. Смотрела, как вода, окрашенная в розовый цвет от ссадин и синяков, утекает в дыру слива. Её тело было картой перенесённого насилия. Но теперь эта карта казалась ей не свидетельством слабости, а знаком, отметиной. Как шрам после битвы.
Выйдя из ванной, она надела старый халат и пошла на кухню. Села у окна, за которым начинался лес. В доме была гробовая тишина. Она прислушалась к себе. Головная боль медленно отступала. Слабость оставалась, будто она перенесла тяжёлую болезнь. Но где-то в глубине, под рёбрами, чуялось тепло – остаточное тепло от того выброса. От силы.
И это была не мысль, полная ужаса или раскаяния. Это было просто признание факта, как признание того, что сегодня пятница, а завтра суббота.
Она думала о Сергее и Витёке. Они будут молчать. Они боятся. Но они знают. Они видели. И они – ещё живы. Мысль об этом не вызвала в ней новой ярости. Только холодное, отстранённое размышление. Они – проблема, которую нужно решить. Но не сейчас. Сейчас нужно отдыхать. Нужно думать.
Она вспомнила лицо матери в последние годы – измученное, с тёмными кругами под глазами, с постоянной дрожью в руках. Мать боялась своей силы. Пыталась её сдерживать. И это её сломало. Катя видела сейчас с предельной ясностью: сила – не бремя. Это инструмент. Опасный, да. Но инструмент. И если уж он у тебя в руках, нужно научиться им пользоваться. Не для того, чтобы прятаться. А для того, чтобы выжить. Чтобы навести порядок.
За окном где-то в лесу завыла собака – долгий, тоскливый вой. Катя вздрогнула, вернулась из своих мыслей в холодную кухню. Она поднялась, заварила чаю. Руки всё ещё были холодными. Но внутри уже не было той ледяной пустоты, что была сразу после случившегося. Теперь внутри зрело что-то новое. Твёрдое. Решительное.
Она допила чай, пошла в спальню. Лёгкая слабость всё ещё была, но она уже чувствовала, как энергия понемногу возвращается. Ложась в холодную постель, она снова увидела перед собой лицо Николая в петле. Но на этот раз это видение не вызвало страха. Оно вызвало… понимание. Понимание цены. Понимание ответственности.
И засыпая, она впервые за много лет не чувствовала себя жертвой. Она чувствовала себя той, у кого в руках оказалось оружие. Страшное, неизученное, но оружие. И она знала, что с этого дня всё будет иначе.
Глава 3: Первые опыты
Три дня Катя не выходила из дома. Три дня она просидела в четырёх стенах своего старого сруба, слушая, как ветер воет в щелях и дождь стучит по прогнившей кровле. Она почти не спала, ела сухари и консервы, которые всегда держала про запас, пила воду из колодца во дворе. Физические следы той ночи постепенно тускнели: синяки на запястьях и бёдрах изменили цвет с лилового на жёлто-зелёный, царапины затянулись тонкими розовыми полосками. Но внутри всё было иначе.
Она была отделена от мира прозрачной, но неразрушимой стеной. Звуки доносились приглушённо, как из-под воды. Даже боль от ушибов казалась чужой, принадлежащей не ей, а какому-то другому телу, которое она носила. Главным ощущением была странная внутренняя тишина, звенящая и пустая, как огромный зал после того, как отзвучал последний аккорд. Тишина после взрыва.
Катя почти не думала о Николае. Мысль о его теле, висящем в тёмной подсобке, скользила где-то на периферии сознания, но не вызывала ни паники, ни ужаса, ни даже раскаяния. Было чувство, что это произошло не с ней и не по её воле. Как стихийное бедствие. Землетрясение, которое началось в её душе и нашло выход. Она была эпицентром, но не причиной. Причина была глубже, старше. В её крови.
На четвёртый день утром её нашла Маша. Стук в дверь был настойчивым, тревожным.
– Кать! Ты дома? Открой, ради Бога!
Катя сидела на кухне у холодной печи. Смотрела на свои руки, лежащие на столе. Они были спокойны. Ни одной дрожи. Она медленно поднялась, подошла к двери, отодвинула засов.
Маша ворвалась внутрь, принося с собой запах осенней сырости и дешёвых духов. Её круглое, обычно румяное лицо было бледным, глаза вытаращенными от волнения.
– Господи, Катя, я уже думала, ты… Слушай, ты не выходила? Ты не слышала?
– Слышала что? – голос Кати прозвучал хрипло от трёх дней молчания.
– Про Николая! Николая Гусева! Он в баре твоём… в подсобке… – Маша захлебнулась, опустилась на табурет. – Повесился. В ночь на субботу. Его Сергей, водитель тот, нашёл утром, когда зашёл за забытой фляжкой. Говорят, лицо синее, язык… Ой, даже говорить страшно.
Катя стояла неподвижно, прислонившись к притолоке. Она смотрела на Машу, на её перекошенное от ужаса лицо, и внутри не шевельнулось ничего. Ни страха, ни волнения. Было только холодное любопытство: что будет дальше?
– Повесился? – повторила она ровным тоном.
– Да! И знаешь, что ещё? Сергей с Витей Клюевым – они вроде как с ним в тот вечер были – они сбежали. Витёка к матери в Вологду свалил, а Сергей… Сергей на своей «скорой» куда-то умчался, будто чёрт на хвосте унёс. Говорят, когда его нашли, он чуть ли не в истерике был, что-то бормотал про «не мы», про «она заставила». Все думают, они повздорили, может, подрались, и Николай с горя… Или стыдно стало. Он же последнее время совсем запил.
Маша выдохнула, вытерла ладонью лоб.
– Милиция была из района. Допросы. У тебя ведь бар закрыт с тех пор? Хозяин приезжал, говорит, пока не открывать, пока не разберутся. А тебя искали, чтобы спросить, когда ты ушла, что видела.
– Я ушла в полночь, – сказала Катя, глядя в окно на мокрый, голый огород. – Как всегда. Они ушли навеселе. Ничего необычного.
– Так и скажешь. Ой, Кать, как страшно-то. Прямо рядом. И этот Сергей… Он же как умный всегда был. А тут такое несёт. Про «шепот» какой-то говорил. Будто ты… – Маша запнулась, посмотрела на подругу с внезапным испугом. – Ну, ты знаешь, какие тут идиоты. Опять про твою мамку вспомнили. Будто это… проклятие какое.
– Пусть говорят, – тихо ответила Катя. – Им же скучно.
Она подошла к печке, взяла со стола спички, разожгла заранее приготовленные щепки. Пламя с треском охватило сухую бересту, осветило её неподвижное лицо.
– Тебе не страшно? – спросила Маша.
Катя повернулась к ней. Свет огня играл в её огромных серых глазах, делая их похожими на два куска льда.