Эмиль Кронфельд – Шёпот (страница 4)

Они, наконец, отпустили её. Катя не двигалась. Лежала на полу, прикрытая порванной одеждой, чувствуя, как холод от бетона проникает в кости. Стояла тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием мужчин. Потом раздался шорох одежды, щелчок зажигалки.

– Ну что, ведьма? – голос Николая звучал хрипло, но в нём появились нотки неуверенности. – Где твоя сила? На шепоток не хватило?

Сергей крякнул: «Да брось, Коль. Всё, дело сделано. Пошли».

– Подожди, – сказал Витёк. Он присел на корточки рядом с Катиной головой. – Кать? Ты как?

Она не ответила. Смотрела сквозь него.

– Ладно, – он вздохнул и встал. – Всё равно ничего не доказали. Баба как баба.

Они начали собираться, поправлять одежду. Николай затягивался сигаретой, глядя на неё сверху вниз. В его глазах была злоба, но теперь к ней примешивалось разочарование. Как будто он ждал какого-то чуда, а получил лишь грубую, пошлую реальность.

Именно в этот момент, когда они уже повернулись к выходу, когда напряжение немного спало и они снова стали просто тремя пьяными мужиками, совершившими мерзость, – оно случилось.

Катя не решилась. Это не было решением. Это было извержением. То, что копилось в ней годами – насмешки в школе, оскорбления в баре, взгляды, полные брезгливости, одиночество, боль, страх, и теперь этот новый, чудовищный опыт – всё это слилось в один мгновенный, невыносимый импульс. Она даже не подумала слова. Она выпустила чувство. Чувство абсолютного, тотального уничтожения. И оно облеклось в форму, в звук, в тихий, беззвучный вихрь, который вырвался из неё и устремился к ближайшей цели – к Николаю. Не шепотом. Криком души. Но если бы у этого крика были слова, они бы звучали так: «СДОХНИ. ИСЧЕЗНИ. ЗАДУШИСЬ ОТ СОБСТВЕННОГО СУЩЕСТВОВАНИЯ».

Николай, который уже тянулся к ручке двери, вдруг замер. Сигарета выпала из его пальцев, покатилась по полу, рассыпая искры. Он медленно обернулся. Его лицо, ещё секунду назад выражавшее презрительное разочарование, стало абсолютно пустым. Глаза расширились, но в них не было ни страха, ни удивления – только глубокая, бездонная пустота.

– Коль? – неуверенно позвал Сергей.

Николай не ответил. Он повернулся и медленно, как лунатик, пошёл не к выходу, а вглубь подсобки, к дальнему углу, где в полумраке вился толстый электрический провод, спускавшийся от потолочной лампочки к старому, ещё советскому рубильнику на стене. Провод был оголён в нескольких местах, изоляция потрескалась от времени.

– Коля, ты куда? – голос Витёка стал резким, испуганным. – Что ты делаешь?

Николай не слышал. Он встал под проводом, потянулся к нему. Его движения были неестественно плавными, будто он плыл под водой. Пальцы обхватили оголённые медные жилы.

– Брось, да он током убьётся! – закричал Сергей, делая шаг вперёд.

Но было уже поздно. Николай, не проявляя никаких признаков боли от удара током (позже выяснится, что рубильник был выключен), с нечеловеческой силой дёрнул провод. Он оторвался от потолка с сухим треском, посыпалась штукатурка. Держа в руках метровый отрезок провода, Николай, всё с тем же пустым выражением лица, ловко и быстро сделал из него петлю.

– Остановите его! – завопил Витёк, но сам застыл на месте, парализованный непониманием и ужасом.

Николай перекинул петлю через трубу парового отопления, проходившую под потолком. Встал на ящик из-под водки. Надел петлю на шею. Всё это заняло не больше десяти секунд.

– Нет! – крикнул Сергей, наконец бросившись вперёд.

Ящик с грохотом упал на бок. Тело Николая резко дернулось и повисло, слегка раскачиваясь. Раздался тихий, костный хруст. Его ноги в потрёпанных кирзачах дёрнулись ещё пару раз, потом замерли. В подсобке воцарилась тишина, нарушаемая только скрипом трубы под тяжестью и прерывистыми, судорожными вдохами Сергея и Витёка.

Катя лежала на полу и смотрела на это. Шок от произошедшего с ней был мгновенно вытеснен, затоплен новым, невообразимым шоком. Она не понимала. Она видела, как Николай сделал петлю, как встал на ящик, как шагнул в пустоту. Но связь между её внутренним криком и этим действием не укладывалась в голове. Это совпадение. Должно быть совпадение. Он просто… сошёл с ума. Сейчас. На ровном месте.

Сергей первым пришёл в себя. Он подбежал к висящему телу, попытался обхватить его за ноги, приподнять, чтобы снять петлю.

– Витёка, помогай, чёрт! Деревня!

Витёк стоял, как вкопанный. Его взгляд был прикован не к Николаю, а к Кате. Его лицо было белым как мел, рот полуоткрыт. В его глазах читался не просто ужас, а полное, абсолютное прозрение. Он смотрел на неё, и Катя видела, как в его сознании складываются кусочки пазла: вчерашний случай, слухи о матери, и вот это – самоубийство на пустом месте, сразу после того, как они…

– Это ты, – выдохнул он. Не вопрос. Констатация.

– Что ты несёшь?! – рявкнул Сергей, безуспешно пытаясь удержать тяжёлое тело. – Помоги, я говорю!

– Это она, – повторил Витёк, отступая к двери. Его глаза не отрывались от Кати. – Она его заставила. Шепнула. Шепнула, и он… Ты видел? Он как кукла был. Как зомби.

– Заткнись и помоги!

– Я… я не буду его трогать, – пробормотал Витёк. Он нащупал ручку двери, рывком открыл её и выскочил в тёмный бар. Через секунду послышался звук хлопнувшей внешней двери.

– Витёка! Тварь! – закричал ему вдогонку Сергей. Он отпустил ноги Николая, тело снова беспомощно повисло. Сергей обернулся к Кате. Его лицо было искажено гримасой ярости и страха. – Что ты наделала, сука? Что ты сделала?!

Катя попыталась подняться. Руки и ноги не слушались, тело болело. Она опёрлась на локоть, не сводя глаз с качающегося в двух метрах от неё трупа. Фонарь под потолком, теперь висевший на оборванном проводе, раскачивался, и свет прыгал по комнате, то высвечивая синеватое лицо Николая с выпученными глазами и высунутым языком, то погружая его в тень.

– Я… ничего… – хрипло прошептала она.

– Врёшь! – Сергей сделал шаг к ней, но потом остановился, как будто упёрся в невидимую стену. Его взгляд метался от неё к телу и обратно. Страх пересилил ярость. Он видел то, что видел. И он не был пьян до беспамятства. – Всё ты. Ведьма. Проклятая ведьма, как и мать твоя.

Он отступил к двери, не спуская с неё глаз, будто она была диким зверем.

– Ты… ты этого не сделала, поняла? – сказал он, и в его голосе появилась отчаянная, торопливая нота. – Он с ума сошёл. Повесился. Сам. Ты ничего не видела, не слышала. И мы… нас тут не было. Поняла? Никого не было!

Он выждал секунду, как будто ожидая ответа, но Катя молчала, только смотрела на него своими огромными серыми глазами, в которых отражался прыгающий свет.

– Если кому слово… – он не закончил угрозу. Рванул дверь и исчез.

Тишина вернулась, теперь абсолютная, гробовая. Катя сидела на холодном полу, прислонившись спиной к ящикам. Перед ней раскачивалось тело Николая. Скрип трубы был единственным звуком. Запах – спермы, пота, страха – теперь смешался с новым, тонким и противным запахом – запахом опорожнённого в момент смерти кишечника.

Она не чувствовала ничего. Ни боли, ни страха, ни отвращения. Была пустота. Та самая, в которую она пыталась сбежать во время насилия. Теперь она заполнила её целиком. Она смотрела на труп и думала об одном: о том моменте, когда из неё вырвался тот самый тихий вихрь. Она вспоминала его не как мысль, а как физическое ощущение – сжатие в груди, вспышку за глазами, внезапную, пронизывающую слабость. И затем – пустоту. И это… сбылось.

Она подняла дрожащую руку, посмотрела на неё. Та же рука. Та же она. Екатерина Лапина. Двадцатилетняя официантка из вымирающего городка. Сирота. Изгой. И теперь… убийца? Но она не убивала. Она только… пожелала. Сильно. Так сильно, что желание обрело плоть.

Мысли путались, распадались. Она вспомнила мать. Её предупреждения. Её страх перед собственной силой. «Оно как зверь. Если выпустить его – он съест сначала других, а потом тебя». Мать боялась. А она… она только что выпустила зверя. И он съел Николая.

Постепенно чувства начали возвращаться. Сначала физические: ломота во всём теле, тошнота, подкатывающая к горлу, головная боль, на этот раз не давящая, а острая, пульсирующая в висках. Потом душевные: леденящий ужас от осознания содеянного. И поверх всего – странное, чудовищное, но неоспоримое чувство… справедливости. Да. Он получил по заслугам. Все они получили бы по заслугам.

Она медленно, превозмогая боль и слабость, поднялась на ноги. Ноги подкосились, но она удержалась, ухватившись за стеллаж. Порванная одежда висела на ней лохмотьями. Она нашла на полу свой джинсовый жакет, накинула его, чтобы прикрыться. Потом подошла к телу. Подняла голову.

Лицо Николая было неузнаваемым. Сине-багровое, с точечными кровоизлияниями на веках и в белках глаз. Язык, тёмный и распухший, вывалился изо рта. В его остекленевшем взгляде застыло последнее, что он чувствовал – не боль, не страх, а ту самую пустоту, которую она ему послала.

Катя не почувствовала ни жалости, ни отвращения. Только холодную констатацию факта. Он мёртв. А она жива. И она сделала это.

Она обошла тело, подошла к двери. За барной стойкой царил беспорядок – недопитые стаканы, пепельницы, пустые бутылки. Всё как обычно после пятницы. Только за дверью в подсобке висел труп.

Катя подошла к телефону у кассы – старому дисковому аппарату. Подняла трубку. Палец сам потянулся к диску, чтобы набрать «02». Но остановился. Она положила трубку. Позвонить – значит вызвать милицию. Начнутся вопросы. Где были Сергей и Витёк? Что они делали здесь перед этим? Они, конечно, будут врать. Но её осмотрят врачи. Увидят следы. Может, даже поверят, что было насилие. Но тогда… тогда они спросят про Николая. И как она объяснит его самоубийство? А если Витёк или Сергей проболтаются про её «шёпот»? Их, конечно, не послушают, сочтут бредом пьяных или попыткой оговора. Но слухи поползут. Новые, страшные слухи.