Эмиль Кронфельд – Шёпот (страница 6)

– Нет, – сказала она просто. – Не страшно.

Маша ушла через полчаса, всё ещё взволнованная, но немного успокоившись обыденностью Катиной реакции. Когда дверь закрылась, Катя осталась стоять посреди комнаты. Слова Маши эхом отдавались в звенящей внутренней тишине: «Про шепот какой-то говорил». Значит, Сергей проговорился. Но его, судя по всему, не приняли всерьёз. Сочли бредом испуганного человека. Пока.

Она подошла к маленькому, мутному зеркалу в прихожей. Вгляделась в своё отражение. Та же бледная кожа, те же чёрные волосы, те же глаза. Но что-то изменилось. Взгляд стал другим. Не пустым, а… сосредоточенным. Глубоким. Как будто за обычной серой радужкой теперь скрывался не просто человек, а целый механизм, тёмный и сложный. Она подняла руку, прикоснулась пальцами к виску. Головной боли не было. Слабость прошла. Она чувствовала себя… наполненной. Тихим, холодным, готовым к действию спокойствием.

Нужно было проверить. То, что случилось в подсобке, могло быть всплеском, аварийным выбросом, вызванным пределом боли и унижения. Случайностью. А могло быть… началом. Началом чего-то настоящего. Нужен был контроль. Эксперимент.

Первым объектом её мысленного взора стал Витёк. Виктор Клюев. Он сбежал. Но сбежал, потому что испугался её. Потому что увидел и понял. Он был свидетелем. И он болтлив. В детстве, если Витёка что-то узнавал, через день об этом знала вся школа. Он мог быть опасен. Но он был далеко. Пока.

Второй – Сергей. Он тоже испугался. Но он остался здесь, в Сосновске. И он уже проболтался. Пусть ему и не поверили, но семя было брошено. Сергей был слабым звеном. И он был ближе. С ним можно было поработать.

Мысль о «работе» пришла сама собой, без эмоций. Как план действий. Катя села за стол, взяла старый блокнот и карандаш. На чистой странице написала: «Сергей. Витёка. Николай (вычеркнуто)». Потом добавила: «Сила. Контроль. Боль. Страх». Она смотрела на слова, и они казались ей инструкцией к незнакомому прибору.

Она понимала интуитивно: сила приходила с эмоцией. С сильным, сконцентрированным чувством. В подсобке это была ярость. Но ярость – неуправляемый взрыв. Нужно было что-то более точное. Как прицельный выстрел. Может, желание? Чёткое, конкретное желание, подкреплённое волей.

Она закрыла глаза, попыталась вспомнить то ощущение – сжатие в груди, вспышку, выброс. Попыталась вызвать его снова. Ничего. Только лёгкое головокружение. Нет, так не работало. Нужна была живая мишень. Нужен был Сергей.

***

Она встретила его на следующий день возле заброшенной амбулатории, где он обычно парковал свою санитарную «Волгу». День был пасмурным, ветреным. Листья, жёлтые и бурые, кружились в грязных вихрях над пустынной улицей. Сергей как раз выходил из машины, сутулясь, в своём потрёпанном ватнике. Увидев Катю, идущую навстречу, он замер, как заяц в свете фар. Его лицо, и без того серое от усталости и перегара, стало землистым.

– Здравствуй, Сергей, – сказала Катя, останавливаясь в двух шагах от него. Её голос был тихим, ровным.

– Катя… – он попятился, прислонился к боковине машины. Глаза бегали, не в силах остановиться на ней. – Ты… ты чего?

– Хотела спросить. Как твои дела? С милицией не было проблем?

– Нет… то есть да… то есть… – он запутался, провёл ладонью по лицу. – Слушай, я ничего не говорил. Честно. Они сами додумались.

– Что ты не говорил, Сергей? – Катя сделала маленький шаг вперёд. – Про что?

– Про… ну, про то, что он сам… что будто бы… – он замолчал, глотая воздух. Его страх был физическим, осязаемым. Он пах потом и адреналином. – Катя, я ничего тебе не сделал. Я же… я просто держал. Это всё Колька и Витёка. Я хотел остановить.

– Остановить? – она наклонила голову. – Когда? До того? Или после?

Сергей молчал, его челюсть дрожала.

– Ты боишься, – констатировала Катя. Не вопрос. Факт. – Ты боишься меня. Потому что видел. А чего ты боишься больше всего, Сергей? Что я сделаю? Нашепчу тебе что-то?

Он зажмурился, будто от удара.

– Нет… пожалуйста…

– Я хочу, чтобы ты пришёл завтра в бар, – сказала она мягко, почти ласково. – Бар откроется, хозяин сказал. Придёшь вечером. Сядешь за столик. И когда я буду проходить мимо, ты громко, чтобы все слышали, извинишься передо мной.

Сергей открыл глаза, смотря на неё с непониманием.

– Извинишься? За что?

– За то, что был там. За то, что видел и ничего не сделал. За то, что теперь говоришь про меня гадости. Ты скажешь: «Катя, прости меня, я был не прав, я сволочь». И всё. Больше от тебя ничего не нужно.

– Я… я не могу… – прошептал он.

Катя не отвечала. Она смотрела на него, и в её взгляде не было угрозы. Была лишь холодная, безразличная уверенность. Она думала не о словах, а о чувстве. О желании. Она хотела, чтобы он испугался настолько, что выполнил её приказ. Она хотела видеть его покорность. И она сконцентрировалась на этом желании. Представила его, Сергея, в баре, униженного, бормочущего извинения. Вложила в эту картину всю силу своего нового понимания, всю холодную волю, что родилась в ней после ночи в подсобке.

Она не шептала. Она просто смотрела и хотела.

И тут она почувствовала это. Не такой мощный выброс, как тогда. Скорее, тонкую, острую струйку. Что-то вроде ледяной иглы, которая вышла из неё и пронзила пространство между ними. Невидимая, неслышимая, но ощутимая. Она почувствовала, как слабость мгновенно накатила на ноги, а в висках заныла знакомая, но теперь терпимая боль.

Сергей вздрогнул всем телом. Будто его ударили током. Его глаза остекленели, стали пустыми, как у Николая в последние секунды. Но не совсем. В них оставался ужас. Ужас, смешанный с полным отсутствием воли.

– Я приду, – сказал он монотонно, без эмоций. – Я извинюсь.

– Хорошо, – кивнула Катя. – До завтра.

Она развернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Она чувствовала лёгкую дрожь в коленях, головная боль пульсировала в такт шагам. Но внутри было ликование. Не радость, а торжество экспериментатора, чей опыт удался. Это работало. Это было контролируемо. Она может.

***

Бар «У причала» открылся в следующий четверг. Хозяин, мрачный мужик из райцентра, приехал, отчитал Катю за «недосмотр», но уволить не решился – желающих работать в этом болоте за копейки не было. Он убрал из подсобки следы милицейского осмотра (петлю с трубы сняли, провод убрали), перекрасил пол, где было пятно, и уехал, велев «работать и не выносить мозг».

Вечером в баре было непривычно тихо. Слухи о самоубийстве витали в воздухе, отравляя обычную атмосферу пьяного веселья. Люди приходили, но пили меньше, говорили приглушённо, поглядывая на дверь в подсобку, будто ожидали, что она откроется и оттуда выйдет призрак. Катя работала как обычно – разливала, убирала, молчала. На неё смотрели иначе. Не с привычным презрением или похотливым интересом, а с опаской, с невысказанным вопросом в глазах. Она была частью этой истории. Ведьма-дочь, рядом с которой произошла странная смерть.

Сергей пришёл около восьми. Он вошёл несмело, озираясь, как волк в капкане. Был трезв. Одет в чинную, но поношенную рубашку. Увидев Катю за стойкой, он сглотнул и медленно прошёл к свободному столику у окна. Заказал пиво. Сидел, не притрагиваясь к кружке, смотрел в одну точку на столе.

Катя ждала. Она чувствовала слабость после вчерашнего «контакта», но сегодня самочувствие было лучше. Головная боль стала фоном, привычным ощущением, как шум в ушах. Она разносила заказы, чувствуя на себе его взгляд. Он смотрел на неё не с ненавистью, а с животным, парализующим страхом.

Час прошёл. Два. Бар начал понемногу заполняться, шум нарастал. И вот, когда Катя проходила мимо его столика с подносом грязной посуды, Сергей вдруг поднялся. Стул с грохотом упал на пол. В баре на секунду воцарилась тишина, все обернулись.

Сергей стоял, выпрямившись, его лицо было белым, а по щекам текли слёзы. Он не всхлипывал, слёзы просто лились ручьями, оставляя блестящие дорожки на небритой коже.

– Катя! – выкрикнул он громко, хрипло. Голос сорвался на визг. – Катя Лапина! Прости меня! Прости, я был не прав! Я – сволочь! Я – тварь! Прости!

Он упал на колени прямо на липкий от пролитого пива пол, сложил руки, как для молитвы.

– Я видел! Я видел и ничего не сделал! Я такой же ублюдок, как они! Прости, пожалуйста! Не делай со мной… не шепчи… я буду хорошим… я всё сделаю…

В баре стояла гробовая тишина. Все замерли с поднятыми кружками, с застывшими на лицах выражениями. Даже братья Тихоновы в своём углу перестали жевать селёдку и уставились на происходящее.

Катя остановилась. Она смотрела на Сергея, на его содрогающуюся спину, на руки, вцепившиеся в её забрызганный пивом подол фартука. Внутри не было ни жалости, ни удовлетворения. Был только холодный интерес. Она сделала это. Она заставила. Это был чистый, контролируемый результат.

– Встань, Сергей, – тихо сказала она. – Успокойся.

Но он не вставал. Он бился лбом об пол, бормоча сквозь рыдания: «Прости… прости…»

– Что с ним? – кто-то спросил из толпы. – Опять пил?

– Да нет, трезвый вроде…

– Совесть, видать, заела, – хмыкнул кто-то. – После того случая с Гусевым.

– Да какая совесть, тряпка просто.

Люди начали перешёптываться, смотреть на Сергея с брезгливым любопытством. Его истерика нарушала неписаные правила их убогого мирка, где все грехи топились в водке и забывались. Такое публичное самоуничижение было неприличным.