Эмиль Кронфельд – Шёпот (страница 3)

Работа началась с привычного, почти ритуального наведения порядка. Она вытерла стойку, расставила стулья, проверила запасы в холодильнике под барной стойкой. Её руки двигались автоматически, а мысли были там, вчера, в том моменте, когда её внутренняя ярость обрела почти физическую форму. Это было… страшно. И пьяняще. Контроль. Крошечная крупица контроля над миром, который всегда контролировал её.

Первые посетители пришли ещё до семи – двое стариков, братья Тихоновы, которые всегда сидели в углу, молча пили по две стопки водки и так же молча уходили. Они кивнули Кате, привычно сели на своё место. Потом зашли местные мужики средних лет, работяги, оставшиеся без дела после закрытия лесопилки. Их разговоры были однообразны, как стук дождя по крыше: о ценах, о плохой дороге, о том, что «раньше жизнь была». Катя разливала, убирала пустые бутылки, слышала в свой адрес привычные колкости, но сегодня они будто не долетали до неё, отскакивали от той самой ватной тишины внутри.

Она ждала. Ждала появления Николая, Сергея и Витёка. Ждала с странной смесью страха и предвкушения. Что они скажут? Что она сделает?

Они пришли после девяти, когда бар уже наполнился густым сизым дымом и гомоном. Вошли не сразу, задержались у входа, оглядывая зал. Катя, протирая бокал у стойки, почувствовала, как мышцы на спине напряглись. Николай шёл первым, его лицо было мрачным, не похожим на вчерашнее разъярённое. Сергей – за ним, с обычным равнодушно-усталым выражением. Витёк – последним, и его взгляд, хищный и любопытствующий, сразу же нашел Катю. Он улыбнулся уголком рта.

Они заняли тот же столик, что и вчера. Катя медленно подошла.

– Чего будет? – спросила она, глядя в точку между ними.

– Как обычно, – буркнул Николай, не глядя на неё. – Три водки, три пива.

Она кивнула, развернулась, чтобы идти за заказом.

– И, Кать, – окликнул её Витёк. Она обернулась. – Вчера извини. Колька перебрал, ты ж не обижайся. Все свои.

Она ничего не ответила. Принесла водку, пиво. Весь вечер они пили, смеялись с другими мужиками за соседними столами, играли в дартс на покорёженной мишени в углу. Казалось, вчерашнее забыто. Но Катя ловила на себе взгляды Николая – тяжёлые, изучающие. Он не подходил к стойке, не заговаривал. Но его присутствие висело в воздухе, как запах грозы перед дождём.

Бар закрывался в полночь. К одиннадцати тридцать народ начал расходиться. Братья Тихоновы ушли первыми. Потом по одному, по двое потянулись и остальные. К без пяти двенадцать в баре остались только Катя и трое за тем самым столиком. Они допивали последнюю бутылку пива.

– Закрываюсь, – громко сказала Катя, начиная выключать свет над пустыми столиками.

– Да-да, уже идём, – отозвался Сергей, поднимаясь. Он казался самым трезвым.

Катя пошла в подсобку – маленькую тёмную комнатушку за барной стойкой, где хранились запасы алкоголя, ящики с закуской и старый сейф с выручкой. Нужно было пересчитать деньги, сложить в сумку, чтобы завтра утром отнести хозяину, который жил в райцентре. Она зашла, щёлкнула выключателем. Лампа под потолком мигнула и зажглась, отбрасывая резкие тени от штабелей ящиков.

Она только взяла в руки металлическую кассу, как услышала шаги. Оборачиваться не стала – подумала, что кто-то из троих зашёл за забытой вещью.

– Что забыли? – спросила она, открывая кассу.

В ответ дверь в подсобку с лёгким скрипом закрылась. Раздался щелчок замка.

Катя замерла. Медленно подняла голову.

В дверном проёме, заполняя его собой, стоял Николай. Справа от него, прислонившись к стеллажу с бутылками, был Витёк. Слева, блокируя путь к единственному, заставленному ящиками окну – Сергей. Их лица в тусклом свете одной лампочки казались вырезанными из тёмного дерева – без эмоций, с гладкими, жёсткими плоскостями.

– Николай, что вы… – начала она, но голос сорвался в шепот.

– Закрылись, говоришь? – тихо произнёс Николай. Его глаза, маленькие и глубоко посаженные, блестели. – Правильно. Закрылись. Теперь поговорим.

– Мне нужно деньги считать, – сказала Катя, и собственная фраза прозвучала нелепо и жалко.

– Деньги подождут, – сказал Сергей. Его голос был удивительно спокоен, будто он говорил о погоде. – Мы тут вчера после ухода пообсуждали. Странные вещи вокруг тебя творятся, Катя.

– Я не знаю, о чём вы.

– О том, что Колька упал, – Витёк сделал шаг вперёд. Он был ближе всех. От него пахло пивом и потом. – Не споткнулся. Толкнуло его. Будто ветром. Только ветра не было.

– Он пьяный был, – отступила к стене Катя, чувствуя, как холод кирпичей проступает сквозь тонкую ткань блузки.

– Я был пьяный, – прошипел Николай, тоже делая шаг. Пространство комнаты сжималось. – Но, чтобы так… Нет. Это не пьянка. Это ты.

– Да бросьте вы, – выдавила из себя Катя, пытаясь вложить в голос презрение, но вышла только дрожь. – Сказки рассказываете, как дети.

– Моя бабка про твою мамашу рассказывала, – продолжал Николай, не слушая. – Говорила, та могла так посмотреть, что у человека икота потом продолжалась три дня. А если шепнёт что – вообще беда. Ты помнишь Ивана Плотникова?

Катя помнила. Мужик, который лет десять назад ушёл в лес и не вернулся. Говорили, сошёл с ума.

– Он твоей мамке как-то нахамил на почте. А через неделю в лес ушёл. Нашли его через месяц – сидел на пеньке, голый, бормотал что-то про «шепот в листве». В психушку забрали. – Николай щёлкнул пальцами. – Вот так. И вчера… я почувствовал. Тихо так, внутри черепа. Слово. «Упади». Твоим голосом.

Сердце Кати упало и замерло где-то в области живота. Холодный пот выступил на спине.

– Вы с ума сошли, – прошептала она.

– Нет, – Витёк покачал головой. На его лице играла странная улыбка – не весёлая, а возбуждённая, как у человека, который вот-вот совершит что-то запретное. – Мы решили проверить. Если ты такая же ведьма, как мамка, то… что ты сделаешь? Нас напугаешь? Или, может, покажешь, какие у тебя силы?

Николай сделал последний шаг и схватил её за запястье. Его пальцы были как железные тиски, горячие и грубые. Боль, острая и ясная, пронзила руку, прорвав ватную завесу страха. Катя вскрикнула, попыталась вырваться.

– Отстань!

– Видишь? – обратился Николай к остальным. – Кричит. А не шепчет. Значит, боится. Значит, силы нет. Или есть, но маленькая. Эй, ведьма, – он рванул её на себя, так что их лица оказались в сантиметрах друг от друга. От него пахло перегаром и луком. – Шепни что-нибудь. Напугай нас. А то мы тебя напугаем.

Сергей подошёл с другой стороны. Его руки, сильные от постоянного вождения и переноса носилок, обхватили её сзади, прижали к его груди. Катя забилась, затопала ногами, но он был невероятно силён. Она была зажата между двумя телами, как в тисках. Паника, настоящая, слепая, животная паника, поднялась из живота и сжала горло.

– Пустите! Помогите!

– Кричи, кричи, – прошептал Витёк на ухо. Он стоял перед ней, его руки потянулись к пряжке её джинсов. – Никто не услышит. Дверь толстая. И все уже дома.

Щелчок молнии прозвучал как выстрел. Катя зажмурилась. Нет. Нет-нет-нет. Этого не может быть. Это кошмар. Она проснётся сейчас в своей холодной кровати, в пустом доме, и это будет просто дурной сон. Но боль в запястье, запах чужих тел, грубые руки, рвущие ткань – всё было ужасающе реальным. Мир сузился до размеров этой вонючей подсобки, до трёх лиц, искажённых не то злостью, не то похотливым любопытством, до жёлтого света лампочки, раскачивающейся от какого-то движения и отбрасывающей пляшущие тени по стенам.

«Нет, – умоляла она внутри себя. – Пожалуйста, нет». Но внутренний голос был беззвучным криком в пустоте. Та сила, что шевельнулась вчера, теперь лежала на дне, парализованная ужасом. Она не могла думать, не могла собрать мысли. Только чувства – холодный ужас, жгучее унижение, всепоглощающая беспомощность.

Её джинсы стянули до колен. Рубашку рванули на себе, пуговицы, звякая, отскочили и покатились по бетонному полу. Грубые ладони ползали по её коже, оставляя следы жжения. Дыхание перехватило. Она перестала кричать. Крик утонул где-то внутри, превратившись в беззвучный вопль. Она смотрела в потолок, на чёрный след от сырости, расползающийся как паук, пытаясь отключиться, уйти из тела. Это был способ, которым она спасалась в детстве, когда травля становилась невыносимой. Просто… исчезнуть.

Но сегодня это не работало. Каждое прикосновение, каждый грубый толчок, каждый хриплый вздох над ухом вгоняли её обратно в реальность, более чудовищную, чем любой кошмар. Витёка она видела чётко – его близкое лицо, расширенные зрачки, каплю пота, скатившуюся со лба на её щёку. Он что-то говорил, но слова не долетали, тонули в гуле в её ушах. Потом его сменил Николай, его тяжёлое тело, его лицо, искажённое не столько страстью, сколько злобой и желанием доказать что-то – себе, ей, миру. Сергей держал её всё это время, его дыхание было ровным, как у человека, выполняющего рутинную работу.

Время потеряло смысл. Минуты растянулись в вечность. Боль, физическая и душевная, сплелась в один сплошной клубок агонии. Катя лежала на холодном полу, на рассыпанных опилках, прилипших к её спине, и смотрела в жёлтый абажур лампочки. Где-то глубоко внутри, под толщей оцепенения и шока, начало медленно, как лава, подниматься что-то новое. Не страх. Не боль. Не унижение. Это была ярость. Чистая, беспримесная, первобытная ярость. Ярость, которая сжигала слёзы, сжигала стыд, сжигала всё, кроме одного желания – чтобы они исчезли. Чтобы они перестали существовать. Чтобы они сгнили.