Эмиль Кронфельд – Шёпот (страница 2)

Однажды, когда Кате было тринадцать, к ним пришёл дядя Миша, местный тракторист, здоровенный мужик с руками как окорока. Он был пьян, кричал на пороге, что Алёна наслала на его корову бесплодие, что она ведьма и её надо выгнать из деревни. Мать вышла на крыльцо, посмотрела на него. Не сказала ни слова. Просто посмотрела своими большими серыми глазами. Дядя Миша замолчал на полуслове. Побледнел. Развернулся и ушёл, странно шаркая ногами. Через неделю он уехал к родне в Череповец, говорят, «нервы сдали».

Катя видела, как мать после таких случаев сидела в темноте кухни, курила одну самокрутку за другой и тихо плакала. Или смеялась – сухим, надрывным смехом, от которого становилось страшно.

***

Сейчас, в баре «У причала», смех был другим – грубым, самодовольным, мужским. Катя наливала водку в стопки, разносила пиво, убирала пепельницы. Руки двигались автоматически. Мысли были где-то далеко.

– Кать, эй, ведьма! – окликнул её голос с конца стойки.

Она медленно повернулась. За столиком сидели трое: Николай, бывший работник лесопилки, теперь безработный; Сергей, водитель «скорой», которая приезжала в Сосновск раз в сутки из райцентра; и Витёк, её бывший одноклассник, тот самый Витёка, который когда-то держал её в школьном туалете. Витёк вырос в долговязого, прыщавого парня с вечно хитрым прищуром. Он работал где-то на стройке в Вологде, но на выходные возвращался к матери.

– Что? – спросила Катя, не подходя ближе.

– Чего хмурая? – Николай хлопнул ладонью по столу. – Улыбнись, красивая же девка. Подойди-ка сюда.

Она заставила себя сделать несколько шагов. Запах перегара, пота и чего-то прогорклого ударил в нос.

– Мне пора закрываться, – сказала она монотонно.

– Ещё рано, – проворчал Сергей. Он был старше, лет сорока пяти, с обвисшими щеками и мутными глазами. – Нам ещё по одной. И себе налей, выпьем за знакомство.

– Я не пью с гостями.

– А мы не гости, мы свои, – Витёк ухмыльнулся. – Мы с Катей с детства знакомы. Помнишь, Кать, как в школе вместе учились?

Она помнила. Помнила, как он смеялся, когда Сашка Гуров её задирал. Помнила, как он распускал слухи, что у неё под юбкой хвост. Помнила, как однажды бросил в неё комом грязи, попав в лицо.

– Помню, – сказала она так тихо, что он едва расслышал.

– Вот и славно. Значит, свои. Наливай, не упрямься.

Катя вернулась за стойку, налила им водки. Рука не дрожала. Внутри всё было пусто и холодно. Она поставила стопки на поднос, отнесла к столику.

– А себе? – придержал её за локоть Николай. Его пальцы были жирными, липкими.

– Я сказала – не пью.

– Все бабы тут пьют, – настаивал он. – Особенно ведьмы. Говорят, у вас водка с травками особенная. Может, угостишь?

Сергей захихикал. Витёк наблюдал, как наливается кровью, наслаждаясь моментом.

Катя вырвала руку. Её дыхание участилось. Внутри зашевелилось что-то тёмное, знакомое. То самое чувство из детства.

«Упади», – подумала она, глядя на стопку в руке Николая. Не шепотом, просто мысль, острая как лезвие.

Николай вдруг пошатнулся, будто его толкнули невидимой рукой. Стопка выскользнула из пальцев, разбилась об пол. Водка брызнула на его поношенные штаны.

– Твою мать! – зарычал он. – Это ты что ли?

– Я ничего не делала, – сказала Катя, отступая к стойке. В висках застучало – лёгкая, едва заметная боль. Как будто кто-то ткнул пальцем в мозг.

– Врёшь, стерва! – Николай поднялся, его лицо покраснело от злости. – Всё вы, Лапины, врете! Глазами стреляете, людей портите!

Сергей встал, чтобы его удержать. Витёк остался сидеть, улыбка не сходила с его лица.

– Коль, успокойся. Девка просто поскользнулась.

– Она не поскользнулась! Она специально!

Катя уже стояла за стойкой, как за баррикадой. Рука сама потянулась под прилавок, где лежала тяжёлая дубовая палка – на случай хулиганов. Но Николай не пошёл дальше. Он просто смотрел на неё, дыша, как бык, и в его глазах была не просто злость. Был страх. Тот самый первобытный страх перед тем, чего не понимаешь.

– Ведьмино отродье, – прошипел он. – Твоя мать с ума сошла и утопилась, и ты туда же. Шепчешь, гадина. Я тебя слышал.

Катя замерла. «Я тебя слышал». Но она же не шептала вслух. Она только подумала.

– Убирайся, Николай, – сказала она, и голос её прозвучал чужим, низким, не её собственным.

Он попятился. Потом плюнул на пол, развернулся и, бормоча что-то под нос, пошёл к выходу. Сергей, кивнув Витёку, последовал за ним.

Витёк остался. Он допил свою водку, не спеша поставил стопку.

– Ловко ты его, – сказал он, и в его голосе было странное уважение. – Старый хрыч всегда был суеверным. А ты всё та же. Тихая, с виду безобидная. А внутри… колючая.

Катя не ответила. Она смотрела на разбитое стекло на полу, на лужицу водки. Головная боль усиливалась, теперь это был тупой гул в затылке.

– Ладно, не буду тебе мешать, – Витёк поднялся, потянулся. – До завтра, Кать. Работать будешь?

– Буду.

– Тогда зайдём. Обсудим сегодняшнее.

Он ушёл, оставив дверь открытой. Холодный ночной воздух ворвался в бар, смешавшись с запахом табака и алкоголя. Катя медленно вышла из-за стойки, взяла веник и совок. Присела, чтобы собрать осколки.

Руки дрожали. Не от страха. От чего-то другого – от адреналина, от злости, от того самого тёмного удовлетворения, которое она чувствовала в детстве. Она сделала это. Снова. Не специально, но сделала.

Она вспомнила мамины слова: «Сила – не способ остановить боль. Это способ её умножить».

«Но это работает, – подумала Катя, сжимая в руке осколок стекла до тех пор, пока боль не пронзила ладонь. – Это работает, мама. И иногда умножение – это единственный способ выжить».

Она выбросила осколки, вытерла пол. Погасила свет в баре, вышла на улицу, закрыла дверь на тяжёлый висячий замок.

Ночь в Сосновске была абсолютно чёрной. Фонари на единственной улице не работали уже лет пять. Только в окнах нескольких домов тускло светились экраны телевизоров. Небо, свободное от городской засветки, было усыпано звёздами – холодными, безразличными.

Катя пошла домой. Её дом стоял на окраине, у самого леса. Старый сруб, покосившийся, с провалившейся в одном месте крышей. Мать утонула в Сухоне пять лет назад. Нашли её тело только через неделю, когда прибило к берегу в трёх километрах ниже по течению. Официально – самоубийство на почве психического расстройства. Неофициально – все знали, что её довели. Шептались, травили, боялись. И однажды она не выдержала.

Катя жила одна. Иногда к ней заглядывала Маша – единственная, кто ещё общался с ней без страха или презрения. Маша работала продавщицей в продуктовом магазине, была на два года старше, замужем не была, жила с пьющей матерью. Она не верила в слухи о ведьмах. Говорила: «Людям просто скучно, вот и выдумывают».

Дойдя до калитки, Катя остановилась. Дом был тёмным, мрачным. Она всегда ненавидела возвращаться в пустой дом. Тишина здесь была особенной – густой, давящей, будто стены впитали в себя все материны слёзы, все её шёпоты в ночи.

Она вошла внутрь, не зажигая свет. Прошла по холодной комнате к окну, посмотрела на лес, черневший вдали. Где-то там была река. Там утонула мать.

«Я не такая, как ты, мама, – подумала Катя, прижимая лоб к холодному стеклу. – Я не сойду с ума. Я не позволю им сломать меня. Если уж мне досталась эта… сила, я буду её использовать. Чтобы они боялись. Чтобы они оставили меня в покое».

Головная боль постепенно отступала, оставляя после себя пустоту и усталость. Но где-то глубоко внутри, в самом тёмном углу души, что-то шевельнулось. Что-то проснулось и потянулось, как зверь после долгой спячки.

И в тишине ночного дома Кате показалось, что она слышит очень тихий шепот. Не свой. Чужой. Будто эхо из прошлого, из тех дней, когда мать ещё была жива и сидела в темноте, шепча что-то в пустоту.

Глава 2: Ночь на пятницу

Пятница в Сосновске начиналась как любая другая – с утра серое небо прижалось к земле мокрым одеялом, и дождь сеял мелкой, назойливой изморосью, превращая грязные улицы в чёрные зеркала. Но к вечеру тучи рассеялись, и над вымирающим городком нависло холодное, ясное небо, усеянное игольчатыми звёздами. Такой звёздности, пронзительной и безжалостной, не бывает в больших городах. Она обнажала всё – и кривизну покосившихся крыш, и скелеты заброшенных построек, и одинокую фигуру Кати, шагающей по пустой главной улице к бару «У причала».

После той странной вспышки внутри, когда Николай пошатнулся и уронил стопку, в Кате всё ещё звенела напряжённая тишина. Словно где-то глубоко в ушах лопнула струна, и теперь мир доносился до неё приглушённо, сквозь вату. Головная боль отступила, оставив после себя лёгкое, но не проходящее давление в висках – постоянное напоминание о том, что что-то внутри сдвинулось с мёртвой точки. Она вспоминала взгляд Николая – не просто злобный, а животно-испуганный. «Я тебя слышал». Она не шептала. Но он услышал? Или почувствовал?

Машины у входа в бар не было. Она первая. Звякнув связкой ключей, Катя открыла тяжёлую дверь, обитую потёртой кожей. Внутри пахло вчерашним перегаром, влажными опилками, рассыпанными на полу для впитывания грязи, и затхлостью – запахом места, которое никогда по-настоящему не проветривается. Она включила свет: три тусклые лампочки под закопчённым потолком отбрасывали жёлтые круги на столы и стойку.