Эмиль Кронфельд – Логово жнеца (страница 8)
— Где они, — говорит он наконец. — Я чувствую, где они. И где их нет.
— Ты бредишь.
— Может быть. Но я пока не ошибался.
Калеб смотрит на Ригги долго. Изучает его лицо — с желтизной белков, с неестественно гладкой кожей для подростка. Изучает его руки — с длинными пальцами, с ногтями, которые кажутся слишком толстыми.
— Ладно, — говорит он. — Готовимся к выходу. Эви, собери воду — по две бутылки на человека. Вероника, аптечку и инструменты. Ригги, ты берёшь карту и ведёшь. Я — оружие.
— Когда выходим? — спрашивает Вероника.
— Через час. — Калеб смотрит на вход в коллектор, который начинается где-то внизу, в недрах тюрьмы. — Пока светло. Пока мы не передумали.
Эви отворачивается.
— Я передумала уже сто раз, — шепчет она. — Но всё равно пойду. Потому что оставаться здесь — хуже.
Она идёт к бочкам с водой, берёт пластиковые бутылки. Пальцы трясутся, когда она наливает воду — проливает мимо, на пол.
— Дерьмо, — шепчет она. — Дерьмо, дерьмо, дерьмо.
Ригги стоит в углу и смотрит на неё. Старыми глазами. Грустными.
— Ты сильная, — говорит он. — Я видел. Ты танцевала, когда другие плакали.
— Ты не мог меня видеть. Тебя там не было.
— Я видел твоими глазами.
Эви замирает. Поворачивается к нему.
— Что ты сказал?
Ригги качает головой.
— Ничего. Просто старый человек в молодом теле.
Он уходит.
Эви остаётся стоять с бутылкой воды в руках, чувствуя, как холодный пластик нагревается от её пальцев.
— Странный парень, — шепчет она.
Калеб рядом с ней. Проверяет магазин автомата.
— Все мы теперь странные, — говорит он. — Добро пожаловать в новый мир.
Сверху, через бетон, снова доносится мычание. Ближе, чем утром.
Или просто так кажется.
Глава 3: Глаза в темноте
Спуск в коллектор начинается с люка в полу оружейной комнаты на третьем, самом нижнем уровне тюрьмы. Калеб откидывает тяжёлую крышку — стальной круг толщиной в палец — и отодвигает её в сторону. Металл скрежещет по бетону, звук разносится по коридорам, умножаясь эхом. Эви вздрагивает каждый раз, когда скрежет повторяется — через секунду, через две, через три. Будто кто-то передразнивает.
Из люка тянет холодом. Не таким, как в бункере — там холод сырой, тяжёлый, пропитанный бетоном и временем. Здесь холод другой: текучий, подвижный, будто сама темнота дышит в лицо.
Калеб смотрит вниз. Фонарик выхватывает первые ступени металлической лестницы — ржавые, покрытые какими-то разводами, похожими на высохшую слизь. Лестница уходит вниз на три метра, потом теряется во мраке.
— Ригги, ты первый, — говорит Калеб. — Ты знаешь дорогу.
Ригги кивает. Он стоит на краю люка, глядя в темноту с выражением, которое Эви не может прочитать. Не страх. Не решимость. Что-то среднее между узнаванием и тоской.
— Там темно, — говорит Ригги. — Темно и мокро.
— Мы знаем, — Вероника поправляет лямку рюкзака. В рюкзаке — аптечка, инструменты, три бутылки воды, сухари. Она взвешивает его на плече — килограммов двенадцать, не меньше. — Нам нужны противогазы. Ради них стоит рискнуть.
Ригги спускается первым. Его кроссовки с подклеенной подошвой ступают на металлические ступени, и лестница жалобно поскрипывает. Каждая ступень — своя нота. Эви закрывает глаза и слышит: фа, соль, ля-бемоль. Дребезжащая, больная гамма.
Калеб спускается вторым, держа автомат в одной руке, второй — придерживаясь за поручень. Фонарик закреплён на ремне, светит вниз, отбрасывая длинные тени за спины.
Вероника третья. Она двигается медленно, переставляя ноги осторожно — ботинки скользят на ржавых ступенях. Каждый шаг даётся ей с трудом, и Эви слышит, как учёная сбивчиво дышит.
Эви последняя. Она смотрит вверх, на люк, который остался открытым — серый круг света на фоне чёрного потолка. Последний раз она бетонную плиту над головой, но в этот момент бетон кажется ей самым прекрасным, что было в её жизни.
— Закрывай, — кричит Калеб снизу.
Эви наклоняется, хватается за край крышки, подтягивает к себе. Люк закрывается с глухим стуком, и темнота становится абсолютной. На секунду Эви чувствует, как паника подкатывает к горлу — чернота давит на глаза, на лицо, на лёгкие. Потом Калеб включает фонарик, и мир возвращается — серый, текучий, неуютный, но существующий.
Она спускается. Ступени скрипят под её босыми ногами — она так и не надела обувь. Надела только носки, толстые, шерстяные, в которых ходила по бункеру. Калеб спросил: «Ты серьёзно?», она ответила: «В ботинках я не чувствую пола. А здесь надо чувствовать». Он не стал спорить.
Последняя ступень. Эви ступает на дно коллектора.
Ноги проваливаются в воду по щиколотку. Вода ледяная, с маслянистой плёнкой на поверхности. Эви шипит сквозь зубы, чувствуя, как холод поднимается по ногам, выше, выше, до колен. Она негодует — но молча.
Коллектор — это труба. Огромная, трёхметровая в диаметре, сложенная из бетонных колец, которые уходят вдаль, теряясь в темноте. Стены покрыты зелёным налётом — водоросли или плесень, или что-то третье, что растёт в отсутствие света. Вода — чёрная, неподвижная, пахнет сероводородом и ещё чем-то сладковатым, приторным — как запах цветов на кладбище.
Вероника достаёт секундомер — старый механический, на ремешке.
— Сейчас десять сорок три, — говорит она. — Я засекаю время. Если через четыре часа мы не найдём склад, возвращаемся. У нас батареек для фонариков на шесть часов.
— Если мы не найдём склад за четыре часа, возвращаться будет некуда, — говорит Ригги. Он стоит впереди, спиной к группе, и смотрит в тоннель. — Коллекторы меняются. Вода поднимается. Вход, через который мы вошли, может оказаться под водой.
— Тогда придётся искать другой выход, — Калеб передёргивает затвор автомата. Звук металла гулкий, как выстрел в закрытой комнате. — Веди.
Они идут.
Эви в центре. Калеб впереди, за Ригги, но держится так, чтобы видеть обоих — и проводника, и группу. Вероника замыкает, то и дело оглядываясь назад. У неё в руках — самодельная дубинка: кусок арматуры, обмотанный изолентой. Оружие несерьёзное, но лучше, чем ничего.
Шаг. Ещё шаг. Вода чавкает под ногами, поднимая пузыри. Эви смотрит на стены. Бетонные кольца соединены не встык — между ними зазоры, из которых сочится что-то белое, тягучее, похожее на сопли. Она старается не касаться.
Капель. Сверху, где-то в потолке, вода просачивается сквозь грунт и падает вниз. Капли ударяются о поверхность чёрной воды — плюх. Плюх. Плюх. Звук распространяется по тоннелю, множится, возвращается с задержкой, создавая иллюзию, что кто-то идёт следом. Шаги. Тяжёлые, мокрые шаги за спиной.
Вероника оборачивается. Никого.
— Мне кажется, или… — начинает она.
— Кажется, — обрывает Калеб. — Не оборачивайся. Смотри вперёд.
— Но звук…
— Эхо. Это эхо. — Он не оборачивается, но голос жёсткий. — Если начнёшь оборачиваться, начнёшь паниковать. А паника — это смерть.
Вероника замолкает. Но продолжает оборачиваться. Через шаг. Через два. Каждый раз — пустой тоннель, только вода и зелёные стены. Но звук не исчезает. Шаги. Плюх. Шаги.
Эви чувствует взгляды.
Не со спины — с боков. Из зазоров между кольцами, из трещин в бетоне, из тёмной воды у её ног. Кто-то смотрит. И не один. Они не видят глаз — темнота слишком плотная, фонарик Калеба выхватывает только то, что прямо перед ним. Но Эви знает. Так же, как она знала, когда в клубе какой-то мужик пялился на неё с балкона. Кожей. Затылком. Нутром.
— Здесь кто-то есть, — шепчет она.
— Вода, — говорит Ригги, не оборачиваясь. — Вода создаёт звуки.
— Я не про звуки. Я про взгляды.
Ригги замолкает на секунду. Потом говорит: