Эмиль Кронфельд – Логово жнеца (страница 9)
— Не смотри на них. Они не любят, когда на них смотрят.
Идёт быстрее.
Калеб ускоряется, подстраиваясь. Вероника тоже — её ботинки хлюпают по воде, штаны промокли до колен. Эви старается поспевать, но носки на мокрых ногах скользят, и каждый шаг даётся с трудом.
— Далеко? — спрашивает она.
— Полкилометра, — отвечает Ригги. — Первый поворот налево. Потом ещё двести метров.
— Сколько мы прошли?
— Двести метров.
— А казалось — километр.
— Потому что темно, — философски замечает Ригги. — В темноте расстояние ощущается иначе.
Сверху снова капли. Плюх. Плюх. Плюх.
И шаги.
Прямо за спиной.
***
Они находят тело через полчаса.
Ригги останавливается первым — резко, вскинув руку назад. Калеб замирает, поднимает автомат. Вероника врезается в Калеба — затормозить не успевает, лбом утыкается в его рюкзак. Эви останавливается в двух шагах.
— Что там? — шепчет Калеб.
Ригги не отвечает. Он смотрит вперёд, в темноту, где фонарик выхватывает странный силуэт на стене.
Они подходят ближе.
Стена коллектора расширяется — это не труба, а камера. Круглое помещение диаметром метров пять, с куполообразным потолком. В центре — колодец, закрытый решёткой. И на стене — тело.
Человек приклеен к бетону.
Эви не может отвести взгляд. Мужчина — когда-то он был мужчиной, в военной форме, с нашивками, которые Эви не разбирает на расстоянии. Форма старая — не современный камуфляж, а тот, что носила советская армия. Оливково-зелёный, с красными звёздами на погонах. Восьмидесятые. Может быть, даже семидесятые.
Но тело выглядит так, будто его приклеили вчера.
Он висит на стене — ноги не касаются пола, руки раскинуты в стороны. Вокруг тела — серая, полупрозрачная слизь. Толстым слоем, в палец толщиной, она покрывает бетон и впитывается в форму, смешиваясь с тканью. Там, где слизь касается кожи, плоть стала серой, гладкой, восковой.
— Что это? — голос Эви срывается на шёпот.
Вероника подходит ближе. Очки запотевают от влажности, она снимает их, протирает пальцами, надевает обратно.
— Слизь. Секрет. Похож на тот, что выделяют некоторые виды лягушек для консервации добычи. Парализует, останавливает метаболизм.
— Консервации? — Калеб поднимает бровь. — Он что, еда?
— Или — как они это называют у насекомых — «живой запас».
Ригги подходит к телу. Протягивает руку, касается слизи. Она тянется за пальцем, как карамель.
— «Пастух», — говорит он. — Так они это называют. Пастух охраняет проход.
— Кто называет? — спрашивает Вероника.
— Они. Твари. — Ригги отрывает палец от слизи, смотрит на белую нить, которая соединяет его с телом. — Пастух охраняет гнездо. Если кто-то чужой приближается — будит стаю.
Калеб поднимает автомат, крутит головой, вглядываясь в темноту по бокам камеры.
— Где пастух?
Ригги пожимает плечами.
— Не здесь. Может быть, ушёл. Может быть, мы не спровоцировали.
— А это что? — Эви показывает на тело солдата. — Мы прошли мимо?
— Он не шевелится. Не пахнет. — Ригги нюхает слизь на пальце, морщится, вытирает о штаны. — Пастух чувствует только движение. Если мы тихо…
Грудь трупа вздымается.
Эви видит это первой — потому что смотрела прямо туда, когда Ригги говорил. Футболка под формой натягивается, поднимается, опускается. Вдох. Выдох. Ритмично, как у спящего.
— Он жив, — выдыхает Эви.
Все замирают.
Вероника делает шаг вперёд, достаёт из рюкзака фонарик, светит прямо в лицо солдата.
Лицо — серое, восковое, с закрытыми глазами. Губы сомкнуты, ноздри не раздуваются — дышит он ртом или грудью, не понятно. Вокруг глаз — белые разводы, будто соль выступила на коже. Волосы — седые, редкие, прилипли ко лбу.
— Он жив, — повторяет Вероника. — Метаболизм замедлен, но не остановлен. Уровень кислорода в крови… я не знаю. Может быть, его кожа впитывает кислород из воздуха.
— Или из слизи, — добавляет Ригги. — Слизь питает. Как плацента.
Калеб сглатывает. Он видел много мёртвых. Видел умирающих. Но такого не видел никогда — человек, приклеенный к стене, который дышит, но не просыпается, не двигается, не кричит. Живой труп. Будущая еда, которая ещё не знает, что умрёт.
— Мы должны помочь ему, — говорит Эви. — Отодрать от стены. Вытащить.
— Нет, — Калеб качает головой.
— Калеб!
— Я сказал нет. Посмотри на него. Он здесь — может быть, годы. Слизь стала частью его. Если ты оторвёшь его, он умрёт через минуту. Кровотечение, повреждение тканей, болевой шок.
— Но он жив!
— Пока здесь. Пока его не съели. — Калеб поворачивается к ней. В глазах — усталость. — Эви, я понимаю, это тяжело. Но мы не можем его спасти. Даже если оторвём. У нас нет лекарств, нет оборудования, нет даже нормальных бинтов. Мы можем только дать ему умереть быстрее.
— Или медленнее, — добавляет Вероника. — Если оставить его здесь, он проживёт ещё… я не знаю. Месяцы. Годы. Слизь поддерживает жизнедеятельность.
— Это не жизнь, — шепчет Эви.
— Возможно. Но это существование. И это не наше решение — прекращать его.
Ригги смотрит на солдата долгим взглядом. Потом отводит глаза.
— Нам надо идти, — говорит он. — Мы слишком долго здесь.
Он поворачивается и идёт к выходу из камеры — в узкий проход, который ведёт дальше, в темноту.
Калеб следует за ним. Вероника — за Калебом.
Эви остаётся на секунду. Смотрит на солдата. На его грудь, которая поднимается и опускается. Вдох. Выдох. Вдох.
— Прости, — шепчет она.
И уходит.
Она не видит, как веки солдата дрожат. Как под серой кожей что-то движется — червеобразные тени прокладывают дорожки под поверхностью. Как рот открывается — беззвучно, широко, слишком широко для человеческой челюсти.