Эмиль Кронфельд – Логово жнеца (страница 6)
Эви остаётся наверху с Вероникой. Учёная всё ещё сидит на корточках, глядя в пол.
— Почему он так? — спрашивает Эви.
— Потому что он был военным. Они учат принимать неизбежное. — Вероника встаёт, поправляет очки. — И потому что он уже потерял один отряд. И боится потерять этот.
— Но мы не его отряд.
— Для него — мы. Потому что больше никого нет.
Они спускаются вниз.
***
Общая комната кажется меньше, чем обычно. Или это просто чувство после того, что они увидели.
Калеб сидит за столом, перевязывает разбитую руку. Пальцы всё ещё трясутся — он не может справиться с бинтом, полоска ткани выскальзывает из рук, падает на пол. Он поднимает её, пытается снова. Снова выскальзывает.
Эви стоит в дверях и смотрит.
— Дай помогу, — говорит она.
— Не нужно.
— У тебя руки трясутся. Ты не завяжешь даже узел.
— Я сказал, не нужно.
Но Эви уже подходит. Садится на корточки перед ним, берёт бинт. Пальцы у неё тонкие, гибкие, танцовщицы — они двигаются быстро и точно, накладывая бинт на разбитые костяшки. Калеб замирает. Смотрит, как она работает.
— Ты делала это раньше, — говорит он.
— В клубе часто были драки. Я подрабатывала медсестрой для танцоров. Пластырь, лёд, бинты. Всё как тут, только музыка громче и света больше.
Она завязывает узел. Аккуратно.
— Готово.
Калеб смотрит на свою руку. Бинт белый, быстро пропитывается кровью, становясь розовым.
— Спасибо, — выдавливает он.
— Не за что.
Она не встаёт. Остаётся на корточках, глядя ему в лицо. Изучает. Морщины у глаз, седые волосы на висках, шрам на подбородке — от пули? от осколка? Она не спрашивает.
— Ты боишься? — спрашивает она.
Калеб молчит.
— Я боялась на сцене, — продолжает Эви. — Каждый раз. Перед выходом. Стою за кулисами, слушаю музыку, и сердце колотится так, что кажется, его слышно в зале. Дрожь в коленях. Руки холодные. Иногда меня тошнило.
— И что ты делала?
— Выходила. Потому что иначе какой смысл? Если я останусь за кулисами, я никогда не узнаю, смогу ли я. Адреналин — это наркотик, Калеб. Самая сильная дурь. Лучше любого кокса, чище любого экстази. Когда ты на грани, когда твоя жизнь висит на волоске, ты чувствуешь себя… живой. По-настоящему. Не как здесь — в этом бетонном гробу.
— Здесь другая грань.
— Та же самая. Смерть — она одна. Не важно, умрёшь ли ты от пули монстра или от передоза на сцене. Главное — как ты чувствуешь себя до.
Она пододвигается ближе. Колени касаются его коленей.
— Я хочу что-то почувствовать, Калеб. Что-то, кроме страха.
Он смотрит на неё. На её лицо — бледное, с припухшими после слёз веками. На её губы — сухие, потрескавшиеся, но всё ещё красивые, всё ещё манящие. На её шею — тонкую, с синей жилкой, бьющейся в такт сердцу.
— Что ты предлагаешь? — спрашивает он.
Эви наклоняется вперёд.
И целует его.
Не нежно. Не романтично. Грубо, почти агрессивно — впивается губами, кусает нижнюю губу, пока не чувствует вкус крови. Металлический, солёный, настоящий. Калеб не отвечает первые две секунды — замирает от неожиданности. Потом его руки сами поднимаются, обхватывают её талию, притягивают ближе.
Эви стонет в поцелуй — не от удовольствия, от облегчения. Наконец-то что-то происходит. Наконец-то не просто слова, не просто ожидание, не просто страх. Действие.
Она отрывается от его губ, смотрит в глаза. В трёх сантиметрах.
— Если мы умрём, — шепчет она, — я хочу хотя бы раз трахнуть мужика, который не ссыт.
Калеб сглатывает. Его руки на её талии дрожат.
— Ты не в себе, — говорит он.
— Я никогда не была в себе. Я танцовщица. Вся моя жизнь — быть не в себе.
Она снова целует его, теперь жёстче. Её пальцы запутываются в его волосах — коротких, жёстких, с сединой на висках. Она тянет за них, заставляя запрокинуть голову, и прикусывает его кадык. Калеб издаёт низкий, горловой звук — не то стон, не то рык.
— Эви, — его голос хриплый. — Не здесь. Не сейчас.
— А где? В спальнике? В душевой? — она смеётся ему в шею. — Какая разница, Калеб. Бетон везде одинаковый. Холодный. Серый. Ты хочешь умереть девственником?
— Я не девственник.
— Тогда тем более.
Она расстёгивает его куртку. Пуговицы — большие, пластиковые, поддаются легко. Под курткой — футболка, серая, старая. Эви тянет её вверх, открывая живот — мускулистый, со шрамами, с дорожкой тёмных волос от пупка ниже.
Калеб перехватывает её руки.
— Эви, стоп.
Она замирает.
— Что? — её голос резкий. — Не хочешь? Или боишься, что я расскажу Веронике?
— Не в этом дело.
— А в чём?
Он смотрит на её руки в своих — худые, с длинными пальцами, с грязью под ногтями.
— Дело в том, что, если мы это сделаем, это уже нельзя будет отмотать назад. Ты станешь моей ответственностью.
— Я и так твоя ответственность.
— Нет. Сейчас ты — гражданская, которую я защищаю. А после… — он замолкает. — После будет по-другому.
Эви высвобождает руки.
— Ты слишком много думаешь, — говорит она. — Это тебя и убивает.
— Это меня и держит в живых.
Она откидывается назад, садится на пол, скрестив ноги. Проводит рукой по волосам — коса совсем растрепалась, тёмные пряди падают на лицо.
— Ладно, — говорит она. — Не хочешь — не надо. Но предложение остаётся в силе.