Эмиль Кронфельд – Логово жнеца (страница 5)
«Интересно, — думает она. — Что он сделает, когда помощь не придёт? Через неделю. Через месяц. Когда кончится еда».
Вслух она не говорит ничего.
***
Вероника снова у перископа.
Эви осталась внизу — спустилась по лестнице, села на свой ящик в углу, обхватила колени руками. Не плачет. Не говорит. Просто смотрит в одну точку на стене — туда, где трещина в бетоне напоминает очертания материка.
Калеб стоит у двери, держа автомат наготове. Глаза не отрываются от перископа.
— Что там? — спрашивает он.
Вероника не отвечает минуту. Две. Потом отходит, выпрямляется, поправляет очки треснувшей линзой.
— Он ушёл, — говорит она. — Вернее, она.
— Кто?
— То, во что он превратился. Оно ушло в сторону тюремных корпусов. Но сначала…
— Что сначала?
Вероника снимает очки, протирает стёкла подолом свитера. Без очков её глаза кажутся маленькими, заплывшими, уставшими.
— Сначала оно посмотрело в перископ. Прямо в объектив. И… я не знаю, как объяснить. В его глазах было узнавание. Не осознанность, нет. Но что-то. Понимание, что за ним наблюдают.
Калеб качает головой.
— Тебе показалось. Стекла грязные.
— Я учёный, Калеб. У меня не бывает «показалось». Я видела то, что видела. — Она надевает очки обратно. — Регрессивный вирус. Быстрая мутация. Я читала о чём-то подобном в диссертации одного японского коллеги в 2018-м. Он изучал эффект деактивации генов, отвечающих за неокортекс. При определённых условиях…
— Вероника, — перебивает Калеб. — Говори по-человечески.
Она вздыхает. Смотрит на него поверх очков.
— Он делает нас австралопитеками за пять минут. Регресс. Не эволюция вперёд — назад. Гоминиды, только очень агрессивные. Генетическая память включает механизмы, которые спали миллионы лет. Мы становимся тем, кем были до того, как научились говорить, думать, жалеть.
— И как это остановить?
— Никак. Ты просто ждёшь, пока твоё тело не перестроится полностью. Нервные окончания перестраиваются в первую очередь — поэтому они не чувствуют боли. Кости идут следом — поэтому так быстро меняется форма черепа и позвоночника. Мышечная ткань… — она замолкает. — Мышечная ткань просто набухает. Не растёт, нет. Меняет плотность. Становится жёстче, как каучук.
Калеб сглатывает. Горло сухое, язык прилипает к нёбу.
— Тот мужчина… сколько ему оставалось?
— С момента заражения до полной трансформации? Я видела три фазы. Первая — кожа сереет, появляется тремор. Вторая — кости начинают хрустеть, конечности удлиняются. Третья — завершение. У него это заняло… четыре минуты? Пять?
— Четыре минуты, — говорит Калеб. — Я засёк. От первого крика до того, как он встал на четвереньки.
— Значит, агрессивный штамм. Молниеносный. — Вероника трёт переносицу. — Обычно процесс занимает несколько часов. Но этот… этот разработан, чтобы убивать быстро.
— Разработан? — Калеб поворачивается к ней. — Ты сказала «разработан»?
Вероника молчит. Слишком долго.
— Вероника.
— Это неважно сейчас.
— Это важно. Ты сказала «разработан». Кем? И зачем?
Учёная смотрит на свои руки. На пальцы — тонкие, с обкусанными ногтями, с чернильными пятнами от старых записей.
— Я не знаю точно, — говорит она. — Но у меня есть гипотеза. И она тебе не понравится.
— Мне уже ничего не нравится. Говори.
— Возможно, это не случайность. Возможно, этот вирус… кто-то создал его специально. Чтобы очистить планету. Оставить только тех, кто сможет адаптироваться. Или тех, кто не заразится.
— Таких нет?
— Таких… — Вероника запинается. — Я не знаю. Может быть, есть единицы. Может быть, дети. Или люди с определённым генным маркером. Я не знаю.
Калеб отворачивается. Бьёт кулаком по стене — той же рукой, что уже разбита. Кровь брызгает на бетон.
— Твою мать, — шепчет он. — Твою мать.
Эви внизу поднимает голову. Слышит его голос. Слышит, как он ломается на последнем слове — не от страха, от ярости.
Она встаёт, идёт к лестнице.
— Что там? — кричит она.
Никто не отвечает.
Она поднимается наверх. Видит Калеба — он стоит, прислонившись лбом к стене, сжав автомат так, что костяшки побелели. Видит Веронику — та сидит на корточках, обхватив голову руками. Очки съехали на лоб.
— Что случилось? — повторяет Эви.
Калеб поднимает голову. Его глаза — красные, с лопнувшими сосудами. На щеках — не слёзы, пот.
— Ничего, — говорит он. — Просто реальность.
Эви подходит к перископу. Заглядывает.
Двор пуст. Только тёмные пятна на бетоне — там, где кровь мужчины смешалась с грязью. И клочья волос, которые он вырвал сам. И осколки зубов.
— Где он? — спрашивает она.
— Ушёл, — говорит Вероника, не поднимая головы. — К остальным.
— К остальным?
— Ты думала, он один? — учёная поднимает глаза. — Эви, их там сотни. Может быть, тысячи. Они приходят из города. Они заражают друг друга. Они превращаются и собираются в стаи.
— Стаи, — повторяет Эви. Слово звучит чужеродно. Словно Вероника описала волков или гиен. Не то, что полчаса назад было человеком.
— Стаи, — кивает Вероника. — У них есть иерархия. Альфа-самцы. Может быть, даже… что-то вроде матки. Как у насекомых.
— Боже, — Эви отходит от перископа. — Боже, боже, боже.
— Прекрати, — Калеб выпрямляется. — Прекрати ныть. Ты хотела правды? Ты её получила. Мы в аду. Мы заперты в бункере, а снаружи — тысячи тварей, которые хотят нас сожрать или превратить в таких же. Помощь не придёт, потому что тем, кто должен был её прислать, плевать. Мы одни. Всё. Точка.
Он поворачивается и идёт вниз по лестнице. Шаги гулкие, тяжёлые.
Эви смотрит ему вслед.
— Ты сдаёшься, — говорит она тихо.
Калеб останавливается. Не оборачивается.
— Нет, — говорит он. — Я принимаю реальность. Это разные вещи.
Он уходит.