Эмиль Кронфельд – Логово жнеца (страница 4)
— Ты можешь застрелить его! Избавить от мучений!
— Из пневматического ружья, которое у нас есть? Перископ не выдержит выстрела из автомата, разлетится на куски. А если я открою дверь, чтобы выстрелить на улицу, они ворвутся внутрь.
Эви бьёт кулаком в стену. Костяшки мокнут от холодной влаги, но боли она не чувствует. Только гнев. Гнев, который мешается со страхом, с отвращением, с чем-то ещё — с тошнотворным любопытством.
— Мы же не можем просто стоять и смотреть! — кричит она.
— Можем, — говорит Вероника спокойно. — И будем. Потому что, если мы выйдем, умрём не только мы. Умрёт надежда на то, что кто-то останется человеком.
Мужчина во дворе перестаёт кричать. Из его горла вырывается нечто среднее между лаем и рыком. Он встаёт на задние лапы — теперь он почти два метра ростом, сгорбленный, с длинными руками, которые касаются земли. Он поворачивает голову — лицо неузнаваемо, осталась только тень человека.
Он смотрит прямо в объектив перископа.
Калеб отшатывается.
Дрожит.
Автомат дрожит в его руках.
Он закрывает глаза и видит семь лиц. Мартинес. Харрис. Вашингтон. Фергюсон. Ли. Рамирес. Гарсия.
«Я вытащу хоть кого-то», — думает он. — «Клянусь».
За дверью, на лестнице, Эви начинает тихо плакать. Вероника обнимает её за плечи.
Ригги остался внизу. Он сидит на ящике и смотрит в потолок. Его губы шевелятся.
— Семнадцать, — шепчет он. — Восемнадцать. Девятнадцать. Я всё ещё считаю.
Снаружи — наверху — раздаётся топот. Множество лап. Или ног. Или того и другого.
И тишина.
Глава 2: Эволюция лжи
Калеб стоит у стальной двери, ведущей на лестницу к смотровому посту, и слышит, как его собственное сердце отбивает ритм похоронного марша. Автомат всё ещё в руках — пальцы побелели, вцепившись в цевьё так, будто оружие может спасти его от того, что он только что видел.
Эви стоит, напротив. Глаза красные, щёки мокрые, но слёзы уже высохли — остались только дорожки на пыльном лице. Коса растрепалась, тёмные пряди прилипли к вискам. Она сжимает и разжимает кулаки. Ногти впиваются в ладони.
— Открой дверь, — говорит она. Голос низкий, почти рык.
— Нет.
— Там был человек. — Эви делает шаг вперёд. — Человек, который просил о помощи. А ты просто смотрел. Мы все смотрели.
— Я смотрел, чтобы понять, насколько опасно.
— Опасно? — Она смеётся — горько, с надрывом. — Ты называешь это «опасно»? Он превратился в монстра у тебя на глазах! Ты видел, как его лицо стекло, как кости хрустели! А ты говоришь «опасно»!
— Эви, — Вероника пытается вмешаться, положить руку на плечо танцовщицы, но та сбрасывает ладонь, как насекомое.
— Не трогай меня! — кричит Эви. — Вы оба — вы такие же, как эти твари! Снаружи! Вы смотрите на смерть и ничего не чувствуете! У тебя — Вероника, — она поворачивается к учёной, — у тебя вместо сердца пробирка! А ты, Калеб, — её палец упирается ему в грудь, прямо в то место, где под курткой спрятана фотография, — ты просто трус!
Слово повисает в воздухе, тяжёлое, как свинец.
Тишина длится три секунды.
Калеб делает шаг вперёд — медленно, плавно, как хищник, который не спешит, потому что жертва уже обречена. Эви не отступает. Она поднимает подбородок, сжимает губы, смотрит прямо в его глаза.
— Что, правда глаза режет? — шепчет она.
Калеб бьёт кулаком в стену.
Не в лицо Эви — в бетон. Кулак врезается в серую поверхность с глухим, мокрым звуком. Бетон не поддаётся — это не гипсокартон, не фанера, это военная крепость, которая выдержала холодную войну. Но звук… звук такой, будто кто-то ударил молотом по мокрой глине.
Эви вздрагивает, когда кулак проходит в сантиметре от её щеки. Она чувствует ветер от удара — воздух толчком ударяет в лицо.
Она смотрит на стену.
Осталась вмятина. Глубокая, сантиметра два, с трещинами вокруг. Кровь — костяшки Калеба разбиты, кожа содрана до мяса. Алая жидкость течёт по бетону, смешиваясь с пылью и солью, оставляя тёмные разводы.
— Трус, — повторяет Калеб. Голос тихий, спокойный, почти ласковый. — Ты назвала меня трусом. Хорошо. Объясни мне, Эви. Объясни, как выглядит храбрость. Это когда я открываю дверь, выхожу во двор, и меня разрывают на части тридцать тварей? Это храбрость? Или это идиотизм?
— Это лучше, чем сидеть здесь и ждать, пока они сами войдут!
— Они не войдут. Дверь герметичная. Засовы — рельсы. Они не вскроют.
— Откуда ты знаешь? Ты видел, что они делают с людьми! Ты видел, как этот мужик превратился! Если они смогли перестроить кости за пять минут, они смогут открыть грёбаную дверь!
— Нет, — Калеб качает головой. — Не смогут. Потому что для этого нужен интеллект. А то, во что он превратился… — он замолкает, подбирает слова. — Там нет человека. Там только мясо. Мясо, которое двигается и убивает. Но оно не думает.
— Ты уверен?
Калеб смотрит на свою разбитую руку. Кровь капает на бетонный пол. Капля. Ещё капля.
— Нет, — признаёт он. — Но я надеюсь.
Эви отворачивается. Закрывает лицо ладонями. Плечи трясутся — от плача.
— Мы ничем не отличаемся от них, — говорит она в ладони. — Ничем. Если мы перестанем помогать людям… если будем сидеть здесь, пока снаружи кто-то кричит… то мы такие же монстры. Просто в другой форме.
Вероника подходит к ней. Осторожно, как к дикому животному.
— Эви, послушай меня. — Голос учёной мягкий, но твёрдый. — Мы не можем спасти всех. Мы не можем спасти никого, если умрём сами. Ты хочешь помогать — правильно. Ты хочешь сохранить человечность — благородно. Но человечность включает в себя и самосохранение. Мёртвый герой никому не нужен.
Эви убирает руки от лица. Её лицо — опухшее от слёз, но взгляд уже другой. Не злой. Усталый.
— Ты когда-нибудь танцевала, Вероника? — спрашивает она.
— Что? Нет. Я биолог.
— А я танцевала. И знаешь, чему нас учили в первую очередь? Не пируэтам. Не растяжке. Страху. Нас учили, что страх — это не враг. Это топливо. Ты можешь бояться, но ты должна выйти на сцену и сделать так, чтобы никто не заметил. — Она вытирает лицо рукавом футболки. — Сейчас я вышла бы на сцену. А вы — вы прячетесь за кулисами.
Калеб поднимает автомат, передёргивает затвор.
— Я не прячусь. Я готовлюсь. Есть разница.
— Какая?
— Прячется тот, кто не знает, что делать. А я знаю. Мы сидим здесь, ждём помощь, и остаёмся живыми. Это план. Это не трусость. Это стратегия.
— Стратегия, — Эви кривит губы. — Ты бы ещё сказал «тактика». Военные термины, чтобы звучать умно.
— Не умно. Правильно.
Внизу, в общей комнате, Ригги начинает тихо напевать. Мотив незнакомый — не песня, скорее молитва на неизвестном языке. Звуки гортанные, с щёлканьем, похожие на птичий щебет.
Калеб бросает взгляд на лестницу.
— Ригги, заткнись! — кричит он.
Напев прекращается.
Тишина.
Эви смотрит на вмятину в стене. Смотрит на кровь Калеба на бетоне. Смотрит на его руки — они не трясутся сейчас. Сейчас он спокоен, как удав перед броском.