Эмиль Кронфельд – Логово жнеца (страница 3)
Калеб не верит. Он видел такие тики у людей, которые стояли на минном поле слишком долго. Это был не стресс. Это было что-то другое.
Вероника тоже заметила. Она переглядывается с Калебом через стол. Никто ничего не говорит.
Эви доедает тушёнку. Вытирает миску куском сухаря и отправляет в рот. Жуёт. Смотрит на серые стены. На единственную лампу под потолком, которая мигает раз в десять секунд — неисправный контакт.
— Сколько мы ещё здесь просидим? — спрашивает она. — Я серьёзно. Это уже месяц. У нас кончается газ. Вода скоро будет только из того отстойника, где мы моем руки. Еды — может быть, ещё на три недели.
— Пока не придёт помощь, — говорит Калеб.
— А если она не придёт?
— Придёт.
— Ты не знаешь этого.
— Я знаю, что армия не бросает своих.
Эви смотрит на него с усмешкой.
— Калеб, ты не в армии. Ты — мужик, который уволился четыре года назад и теперь сидит в тюрьме с двумя бабами и странным подростком. Ты никем не командуешь.
Калеб медленно поворачивается к ней. Его лицо ничего не выражает — тренированное спокойствие человека, который привык к оскорблениям.
— Командую, — говорит он тихо. — Потому что вы пока живы. А когда я перестану командовать, вы умрёте через три дня. Это факт, Эви. Не обида.
Эви хочет возразить, но Вероника поднимает руку.
— Хватит. У нас есть план действий на сегодня. Калеб, ты проверишь оружейную комнату на втором уровне. Эви, ты займёшься сортировкой воды — надо перелить из бочек в бутылки, чтобы не застаивалась. Я — радио и генератор. Ригги…
Она смотрит на подростка.
— Ригги просто сидит и не делает ничего странного. Договорились?
Ригги кивает. Шея снова дёргается.
Калеб встаёт. Бросает взгляд на карту, висящую на стене. Потом переводит взгляд на дверь, ведущую наверх — к выходу на поверхность. За ней — три металлических лестничных пролёта, гермодверь, ещё один коридор и люк. Люк заперт на два засова и цепь.
— Сегодня проверю датчики наверху, — говорит он. — Перископ. Надо знать, что там происходит.
— Там ничего не происходит, — Эви обнимает себя руками. — Только пустота и эти… звуки.
— Какие звуки? — Вероника поднимает голову.
— Вы не слышите? По ночам. Будто кто-то царапает по металлу. Снаружи. Сверху.
Все замирают. Слушают.
Тишина.
Потом — далеко, сквозь толщу бетона и земли — раздаётся низкий, протяжный звук. Такой же, как утром. Мычание больного животного. Или голос человека, у которого перерезали горло, но он всё ещё пытается звать на помощь.
— Это ветер, — говорит Калеб. — Вентиляционные шахты гудят.
— Ветер не мычит, — шепчет Эви.
***
Скрежет начинается внезапно.
Один миг — тишина, только шипение газа на плите. Следующий — металл визжит, будто кто-то водит ножом по стальной двери. Звук высокий, пронзительный, режущий по нервам, от которого сводит зубы и подкашиваются колени.
Все замирают.
Звук идёт сверху. С уровня земли. Оттуда, где люк.
Калеб уже на ногах, даже не помня, как встал. Ноги сами несут его к стене, где на крюках висит оружие: два автомата (старые, ещё советские, но смазанные и заряженные), дробовик (ремонтированный, с новым стволом), три пистолета. Он хватает ближайший автомат — тяжесть привычная, успокаивающая. Проверяет магазин. Полный. Щёлкает затвором. Патрон дослан.
Вероника выключает плиту одним движением. Газ шипит и смолкает. Она хватает со стола карту и аптечку — всегда рядом, на поясе, как кобура.
Эви вжимается в стену. Её тело реагирует первым — ноги подкашиваются, руки дрожат, сердце колотится где-то в горле. Она делает глубокий вдох, как учили в «Ритмах» перед выходом на сцену, когда страх сковывал мышцы. Вдох — животом, выдох — ртом. Повторить. Ещё раз.
Ригги не двигается. Он сидит на ящике и смотрит в потолок. Смотрит так, будто видит сквозь бетон. Шея дёргается чаще — раз в две секунды.
— Ко мне! — командует Калеб шепотом, но шепот жёсткий, режущий.
Вероника и Эви прижимаются к стене рядом с ним. Калеб жестом показывает — за мной. Они движутся к лестнице наверх — не к выходу, а к смотровому посту. К перископу.
Лестница металлическая. Ступени вибрируют от каждого шага. Калеб поднимается первым, держа автомат наготове, стволом вверх. Вероника за ним, держась за поручень. Эви последняя — она наступает на подол штанины и чуть не падает, но ловит равновесие в последний момент.
Третий уровень. Коридор уже — метр в ширину. Стены не бетонные, а стальные — гофрированные листы, скреплённые заклёпками. Лампы здесь нет — только темнота, которую разгоняет фонарик на автомате Калеба. Свет выхватывает куски ржавчины, надписи, оставленные строителями в 79-м году, чьи-то инициалы, выцарапанные гвоздём.
Перископ — в конце коридора, за массивной стальной дверью с герметичным затвором. Калеб откручивает вентиль. Механизм стонет, но поддаётся — ржавчина счищена, Калеб проверял и смазывал каждые три дня. Дверь открывается внутрь, в маленькую кабинку — полтора на полтора метра, с единственным прибором.
Перископ — военный, бронированный, с системой зеркал, выведенных на поверхность. Окуляр — на уровне глаз. Калеб приникает к нему.
— Что там? — шепчет Эви.
Он не отвечает.
В поле зрения — двор тюрьмы. Бетонная площадка, заросшая бурьяном, который пробивается сквозь трещины. Ограждение — колючая проволока в три ряда, частично поваленная. Вышка с прожектором — стёкла разбиты, прожектор висит на одном болте. И небо — серое, низкое, с тучами, которые не двигаются уже неделю.
И человек.
Человек бредёт по двору. Мужчина. Лет сорока. В рваном пальто, одна рука висит плетью — сломана. Лицо бледное, как у мертвеца, но он идёт. Шатается. Останавливается. Смотрит по сторонам.
Потом замечает люк — стальной купол, торчащий из земли на полметра, присыпанный гравием. Видит его. Начинает кричать.
Калеб не слышит звука — люк герметичный, звукоизоляция почти идеальная. Но он видит, как открывается рот мужчины. Как дергаются губы. Как появляется беззвучный крик.
— Помогите! — выдыхает Эви, когда Калеб отходит от перископа. Она уже приникла к окуляру. — Боже, он просит помощи!
— Эви, отойди.
— Он человек, Калеб! Живой человек!
— Отойди от перископа, я сказал.
Вероника оттаскивает Эви за плечо. Танцовщица сопротивляется — вырывается, толкает учёную локтем. Вероника охает, но не отпускает.
Калеб снова смотрит.
Мужчина во дворе падает на колени. Кричит — глаза широкие, рот открыт. Потом хватается за голову. Пальцы запускаются в волосы — и вырывают клок.
Кровь. Калеб видит кровь, которая течёт по лицу мужчины, но тот не обращает внимания. Он бьёт себя по голове. По лицу. По груди.
— Вирус, — шепчет Вероника. — Быстро. Очень быстро.
Лицо мужчины начинает меняться. Не сразу — сначала кожа сереет, набухает, будто под неё закачивают жидкость. Потом черты лица «стекают» — нос расплющивается, губы растягиваются, открывая дёсны, зубы выпадают и тут же растут новые — крупнее, жёлтые, острые.
Руки. Калеб не может отвести взгляд от рук. Пальцы удлиняются, суставы выворачиваются, ногти чернеют и загибаются — роговые пластины длиной в два сантиметра, похожие на когти.
Мужчина падает на четвереньки. Его позвоночник хрустит — слышно даже сквозь перископ, вернее, Калеб видит, как выгибается спина, как позвонки перестраиваются. Одежда трещит по швам — тело увеличивается, мышцы набухают, рвут ткань.
— Боже, — Эви закрывает лицо руками. Она не смотрит в перископ, но её воображение рисует картины. — Боже, сделай что-нибудь!
— Что я должен сделать? — Калеб не отрывается от окуляра. — Выходить туда — значит стать таким же.