Эмиль Кронфельд – Код «ФРС». Анатомия финансового апокалипсиса (страница 8)
На противоположной стороне двора, в арке, ведущей на Невский, стояла фигура. Черное пальто. Кепка. Человек не двигался, просто стоял и смотрел вверх — прямо на окна третьего этажа.
Алексей отпрянул от окна, задернул шторы. Сердце колотилось так, что он слышал стук в ушах. Он взял со стола папки — бумаги Стрешнева, красную папку Дмитрия — сунул их в портфель, застегнул замки, проверил, закрыта ли дверь.
Он не знал, кто этот человек в черном. Но знал одно: тот, кто убил Дмитрия, теперь следит за ним.
И следующая встреча будет не в кафе.
Глава 3: Медные, серебряные, золотые сны
Лондон в те годы пах деньгами. Не тем абстрактным запахом бумажных банкнот, которыми мы привыкли хрустеть в кошельках, а настоящим, тяжелым, металлическим духом золота и серебра — монет, которые звенели в кожаных мешках при пересчете, оставляли на пальцах терпкий маслянистый налет и весили столько, что для перевозки даже небольшого состояния требовались крепкие лошади и надежные повозки.
Особняк Ротшильдов стоял в самом сердце лондонского Сити — финансового центра империи, над которой никогда не заходило солнце. Это было здание из серого портлендского камня, с высокими узкими окнами и массивной дубовой дверью, окованной черным железом. Внутри, за этими стенами, хранилось больше золота, чем в казне многих европейских монархов, — и это золото работало, вращалось, прирастало, подчиняло себе королей и правительства.
В кабинете на втором этаже, где стены были обиты темно-зеленым шелком, а на дубовом столе, покрытом сукном, стояли чернильницы из горного хрусталя и бронзовые подсвечники с оплывшим воском, сидели двое.
Натан Майер Ротшильд — основатель английской ветви династии, человек, который за двадцать лет превратил семейную лавку во Франкфурте в крупнейший банкирский дом Европы, — откинулся в кресле с высокой резной спинкой. Ему было сорок три года, но выглядел он на все шестьдесят: глубокие морщины на лбу, мешки под глазами, седина, густо пробившаяся в темных, когда-то черных, как вороново крыло, волосах. Натан Ротшильд походил на боксера, который провел слишком много раундов: приземистый, плотный, с тяжелой челюстью и длинными руками, которые никогда не лежали спокойно.
Он был одет в черный сюртук тонкого сукна, белоснежную рубашку с жабо и темно-синий жилет, расшитый серебряной нитью. На безымянном пальце левой руки — массивное золотое кольцо с печаткой, на которой была выгравирована фамильная эмблема: пять стрел, связанных одной цепью. Пять братьев Ротшильдов — Франкфурт, Лондон, Париж, Вена, Неаполь — один союз, одна воля, одна казна.
Напротив него, на низкой скамье, сидел его старший сын Лайонел — двадцати двух лет, высокий, худощавый, с тонкими аристократическими чертами лица и живыми карими глазами. Лайонел учился в Кембридже, но отец вызвал его на каникулы, чтобы обсудить нечто важное. Что-то, что Натан не доверял бумаге.
— Ты знаешь, Лайонел, — начал Натан, беря со стола хрустальный графин и наливая себе портвейн — темную, густую, почти черную жидкость, — почему Англия богаче Франции?
— У Англии больше колоний, — ответил Лайонел, слегка наклонив голову. — И лучший флот.
— Это следствие, а не причина. — Натан отпил глоток, поморщился — портвейн был слишком сладким сегодня, или это у него самого вкус испортился от постоянной горечи во рту. — Причина в том, что Англия раньше всех поняла простую вещь: деньги — это не золото. Золото — это просто металл. Деньги — это доверие. И тот, кто управляет доверием, управляет миром.
Лайонел молчал, ожидая продолжения.
— Посмотри на Францию, — Натан махнул рукой в сторону окна, за которым простирался Лондон — дымный, шумный, грязный, но живой и пульсирующий энергией. — Что там происходит после революции? Бумажные деньги. Ассигнаты. Их печатают пачками, они обеспечены землей, конфискованной у церкви. И что в итоге? Инфляция. Рост цен. Бедность. А потом приходит Бонапарт и возвращает золото. Но ненадолго. Потому что Бонапарт — это война, а война — это расходы. И где Франция сейчас? На коленях. А Англия? Англия стоит.
— Потому что мы не печатали лишних денег? — спросил Лайонел.
— Потому что Банк Англии, — Натан понизил голос, хотя в комнате никого не было, — это частная корпорация. Так же, как и наш банк. Король и парламент думают, что контролируют деньги. Но они контролируют только видимость. Реальная власть — у тех, кто держит золото в своих подвалах и печатает бумажки под честное слово.
Он поставил бокал на стол, наклонился вперед, опираясь локтями на дубовую столешницу.
— Запомни, сын. Кто контролирует эмиссию денег, тот не боится революций. Революции делают те, у кого нет денег. А если ты печатаешь деньги — у тебя всегда есть способ купить лояльность армии, подкупить парламент, заставить замолчать газеты. Мы с тобой — не просто банкиры. Мы — хозяева игрушки. И чем меньше людей понимают правила этой игры, тем дольше мы будем в ней главными.
Лайонел кивнул. Он еще не до конца понимал отца, но запоминал каждое слово — Натан Ротшильд не бросал фраз на ветер.
— Но разве государство не может печатать деньги само? — спросил юноша. — В конце концов, у него есть суверенитет.
— Может, — усмехнулся Натан. — И именно поэтому мы должны сделать так, чтобы это никогда не пришло им в голову. Или чтобы они думали, что это плохая идея. Знаешь, как мы, банкиры, называем деньги, напечатанные государством? Необеспеченные. Бумажки, за которыми ничего нет. Но когда мы печатаем деньги — это называется «кредитование экономики», «стимулирование роста», «эмиссия под государственные облигации». Разница не в сути. Разница в том, кто говорит.
Он откинулся на спинку кресла, и тяжелое дерево жалобно скрипнуло.
— Англия сильна, — сказал Натан, глядя в потолок, где лепнина изображала сцены из римской мифологии. — Но Америка будет сильнее. Там нет старой аристократии, нет вековых традиций, нет законов, которые мешают богатым становиться еще богаче. И когда они создадут свой центральный банк — а они создадут, рано или поздно, — этот банк будет принадлежать не правительству. Он будет принадлежать нам. Нашим партнерам. Нашим людям.
— А как же демократия? — Лайонел произнес это слово с легкой иронией.
— Демократия, — Натан рассмеялся — коротко, сухо, без тепла. — Демократия — это вывеска. Красивая вывеска, за которой стоит та же самая лавка. Люди будут голосовать за президентов, за сенаторов, за губернаторов. И им будет казаться, что они управляют страной. А на самом деле управлять будет тот, кто управляет деньгами. Потому что без денег любой президент — просто клоун в костюме за двести долларов.
Он помолчал, потом взял со стола лист бумаги, исписанный мелким, убористым почерком, и протянул сыну.
— Вот. Это план. Не мой — он старше меня. Но я его дописал. Прочти, когда будешь один. И запомни: то, что я тебе сказал, не для чужих ушей. Даже для братьев. Особенно для братьев — у них длинные языки, когда они пьяны.
Лайонел взял лист, сложил его вчетверо, спрятал во внутренний карман сюртука.
— Я понял, отец.
— Хорошо. — Натан снова взялся за бокал, поднял его. — За будущее, Лайонел. За мир, который мы построим. Мир, где деньги не будут пахнуть. Где власть не будет видна. Где люди будут думать, что они свободны, пока будут платить налоги и брать кредиты в наших банках.
Он отпил половину бокала залпом, и в его глазах — маленьких, темных, похожих на две черные маслины — загорелся холодный, расчетливый огонь.
Лайонел поднял свой бокал и тоже выпил до дна.
За окном опускались сумерки. Лондон зажигал газовые фонари, и их желтоватый свет дрожал в окнах особняка, отражаясь от стекол хрустальных графинов и золотых монет, которые лежали на столе.
Они не знали тогда, что пройдет почти сто лет, и их план — план по передаче контроля над деньгами от государства к частным банкирам — будет реализован в Америке. И что для этого понадобится всего лишь одна тайная встреча на острове, одна удачная паника и один президент, который подпишет закон, не дочитав его до конца.
Но это будет потом.
А пока Натан Ротшильд допивал портвейн и учил сына главному уроку своей жизни: деньги — это оружие. И тот, кто его контролирует, не проигрывает войн.
***
За окнами кабинета, где Екатерина Алексеевна — уже четырнадцать лет на престоле, уже победившая турок, уже переписывавшаяся с Вольтером и Дидро, уже заслужившая от просвещенной Европы титул «Великой», — диктовала секретарю указ о введении бумажных денег, стоял густой февральский туман.
Петербург в те годы был городом-парадоксом: европейская столица, построенная на болоте, где даже летом ноги вязли в грязи, а зимой — в снегу по колено. Дворцы из итальянского мрамора соседствовали с деревянными лачугами, а золотые кареты — с телегами, на которых крестьяне везли в город дрова и сено.
Екатерина сидела за массивным письменным столом из красного дерева, покрытым зеленым сукном, и держала в руках медный пятак — круглую, тяжелую монету, на которой был отчеканен ее профиль. Монета весила почти полпуда — если считать по-современному, больше восьми килограммов.