Эмиль Кронфельд – Код «ФРС». Анатомия финансового апокалипсиса (страница 3)

Никто, кроме человека в черном.

Алексей оглянулся. Библиотека величественно возвышалась за его спиной, окна читального зала горели тусклым желтым светом. В одном из них, на третьем этаже, ему померещился силуэт — тот самый, неподвижный.

Но когда Алексей прищурился, чтобы разглядеть его — силуэт исчез.

Или его и не было.

Глава 2: Убийца по фамилии Инфляция

Санкт-Петербург встретил Алексея промозглым февральским утром, когда небо висело над городом тяжелой свинцовой крышей, а мокрый снег падал с такой плотностью, что казалось — кто-то наверху вытряхивает перину. Самолет «Аэрофлота» приземлился в Пулково в десять пятнадцать, и уже через сорок минут Алексей стоял на Невском проспекте, втягивая ноздрями влажный воздух, пропитанный выхлопными газами, пресной выпечкой из «Северного» и едва уловимым запахом Невы — холодным, рыбным, древним.

Он был одет для питерской погоды основательно: поверх вчерашней водолазки и твидового пиджака накинул черную стеганую куртку из габардина на лебяжьем пуху — вещь дорогую, но функциональную. На голове — темно-синяя вязаная шапка из тонкой шерсти, на ногах — непромокаемые ботинки «Timberland» на толстой подошве. В руках — верный портфель «Roncato», в котором лежала папка Стрешнева и та самая купюра.

Дмитрий назначил встречу в кафе «Книги и кофе» на Малой Конюшенной — месте, которое Алексей знал по аспирантским временам. Тогда, в конце девяностых, они с Димой сидели здесь до закрытия, споря о природе денег, о крахе ГКО, о дефолте 1998-го — о том времени, когда их собственные накопления превратились в пыль за одну ночь. Алексей тогда потерял три тысячи долларов — все, что скопил за год работы в архиве. Дима потерял восемь. Но Дима, в отличие от Алексея, не злился. Он был мрачно задумчив. «Это не случайность, — сказал он тогда, глядя, как за окном падает первый снег нового, 1999 года. — Это система. Деньги делают так, чтобы они обесценивались. Иначе никто бы не работал».

Алексей помнил, как впервые услышал эту мысль. Ему было двадцать три, он только защитил диплом и считал себя умным. А Дмитрий, двадцатипятилетний кандидат наук, которого выгнали из аспирантуры за «вольнодумство» — читай, за то, что он публично усомнился в правильности монетаристской политики Егора Гайдара, — растолковывал ему прописные истины.

«Слушай сюда, историк, — говорил Дима, крутя в пальцах чайную ложку. — Деньги — это не золото и не бумажки. Деньги — это время. Твое время, которое ты потратил, чтобы их заработать. Когда государство печатает лишние деньги, оно крадет твое время. Просто и эффективно. Инфляция — это налог, за который не надо голосовать. Самый лучший налог: его никто не замечает, пока не становится слишком поздно».

Алексей тогда спорил — из духа противоречия, из молодой гордости. Но Дима был упрям, как бульдог. Он таскал с собой потрепанный томик Мюррея Ротбарда, американского экономиста-анархо-капиталиста, и тыкал пальцем в затертые страницы. «Читай, — говорил он. — Ротбард объясняет, как ФРС грабит американцев через инфляцию. А у нас — то же самое, только руками Центробанка. Разница в деталях, суть одна».

Теперь, двадцать пять лет спустя, Алексей снова шел на встречу с Димой. Но в этот раз — с папкой Стрешнева в портфеле и с ощущением, что земля уходит из-под ног.

Кафе «Книги и кофе» располагалось в старом доме с лепниной на фасаде — типичный петербургский доходный дом конца XIX века, желтый, с высокими окнами и коваными решетками балконов на втором этаже. Внутри пахло кофе, ванилью и старой бумагой — стены были уставлены книжными стеллажами от пола до потолка, и казалось, что ты попал не в кафе, а в чью-то домашнюю библиотеку. Мягкий свет торшеров, тяжелые бархатные портьеры на окнах, деревянные столы, покрытые лаком, до блеска натертые локтями сотен посетителей.

Алексей занял столик в углу, у окна, откуда была видна вся улица. Сегодня он был осторожен. После того силуэта в библиотеке — человека в черном, который смотрел на него холодным взглядом, — он стал замечать странные вещи. В самолете кто-то пересаживался через два ряда, чтобы сесть прямо за ним. В аэропорту, когда он брал такси, водитель спросил: «Вы к кому в Питер, Алексей Викторович?» — хотя Алексей не называл своего имени. «Случайно услышал, как вы по телефону говорили», — пояснил водитель, но улыбка его была какой-то... липкой.

Алексей заказал двойной эспрессо и минеральную воду без газа. Официантка — девушка в длинном фартуке, с пучком рыжих волос и сережками-кольцами в ушах — принесла заказ быстро, поставила чашку на блюдце с таким изяществом, будто вручала драгоценность.

— Вы кого-то ждете? — спросила она.

— Да. Дмитрия. Он должен подойти с минуты на минуту.

Официантка кивнула и отошла к стойке. Алексей достал телефон. Дмитрий не отвечал. Он позвонил вчера вечером, чтобы подтвердить встречу, — Дима сказал, что будет ровно в двенадцать. Сейчас было без десяти двенадцать.

Алексей снова набрал номер. Гудки. Длинные, бесконечные гудки, которые сменялись механическим голосом автоответчика: «Абонент временно недоступен».

Червь беспокойства шевельнулся где-то в солнечном сплетении. Алексей сунул телефон в карман куртки и стал ждать.

Ровно в двенадцать дверь кафе открылась, и на пороге появился Дмитрий.

Он изменился. Алексей не видел друга полгода, и за это время Дима словно постарел на десять лет. Его лицо — когда-то круглое, с румяными щеками и веселыми серыми глазами — теперь было бледным, осунувшимся, под глазами залегли глубокие синяки, а уголки губ опустились вниз, придавая лицу выражение усталой горечи. Он был одет в черную дубленку — явно не новую, потертую на рукавах, — и серый шерстяной шарф, намотанный в несколько оборотов. В руках — старый кожаный портфель, перетянутый резинкой, чтобы не разваливался.

Дима увидел Алексея, и на секунду его лицо осветилось — тем теплым, искренним светом, который бывает только у старых друзей, которые помнят тебя молодым и дурашливым. Но свет погас так же быстро, как зажегся. Дима подошел к столу, сел напротив, положил портфель на пол у ног.

— Привет, Леха, — сказал он глухо.

— Привет, Дим. Ты на себя в зеркало смотрел? Ты чем болеешь?

— Я не болею, — Дмитрий криво усмехнулся. — Я боюсь. Это хуже любой болезни.

Официантка подошла к ним. Дима заказал черный чай с лимоном — без сахара, без печенья, без всего. Когда она отошла, он наклонился к Алексею через стол и заговорил шепотом:

— Ты принес то, что нашел у Стрешнева?

Алексей кивнул, достал из портфеля папку, раскрыл. Дмитрий взял стодолларовую купюру — ту самую, с фиолетовыми пометками — и долго рассматривал ее, словно это была не банкнота, а карта сокровищ.

— Виталий Георгиевич был прав, — сказал он наконец. — Это главный обман XX века. Может быть, всего человечества.

— Перестань говорить загадками. Объясни.

Дмитрий положил купюру на стол, придвинул к себе салфетницу, вытащил несколько бумажных салфеток и ручку — черную гелевую, которую достал из внутреннего кармана дубленки. Он разгладил салфетки на столе, превратив их в импровизированный лист бумаги, и начал рисовать.

— Смотри, — сказал он, чертя вертикальную линию. — Это 1913 год. До этой даты доллар США — это законное платежное средство, выпущенное Министерством финансов. Бумажный доллар — это просто представитель золота. Ты приходишь в банк, даешь бумажку, получаешь золото. 1 доллар = 1,5 грамма золота. Понятно?

— Да, — Алексей кивнул. — Золотой стандарт.

— Правильно. Золотой стандарт. Система, при которой правительство не может печатать деньги просто так, потому что каждая бумажка должна быть обеспечена золотом в подвале. И знаешь, что это значит?

— Что инфляция невозможна?

— Именно! — Дмитрий ткнул ручкой в воздух. — При золотом стандарте инфляции практически нет. Потому что чтобы напечатать больше денег, нужно сначала добыть больше золота. А золото просто так с неба не падает. С 1800 по 1913 год цены в США выросли всего на 30 процентов. За сто тринадцать лет! А теперь смотри дальше.

Он нарисовал вторую вертикальную линию правее первой и подписал ее: «1913 – ФРС».

— В 1913 году принимают Акт о Федеральной резервной системе. Что меняется? Деньги теперь печатает не Министерство финансов, а частная корпорация — Федеральная резервная система. Бумажки, которые мы с тобой держим в руках, называются Federal Reserve Note. Это не законные деньги. Это долговые расписки. IOU. I Owe You — «я должен тебе». Только должен не тот, кто напечатал.

— А кто?

— А никто! — Дмитрий усмехнулся. — ФРС печатает деньги из воздуха. Берет лист бумаги, добавляет краску, водяные знаки, микропечать — и вуаля! Десять долларов, сто, тысяча. И эти деньги она дает правительству США в долг. Под проценты. Ты понимаешь? Правительство занимает у частной корпорации деньги, которые эта корпорация напечатала из воздуха! А потом налогоплательщики расплачиваются по этому долгу.

Алексей нахмурился. Ему требовалась секунда, чтобы переварить услышанное.

— То есть, — медленно произнес он, — государство могло бы печатать деньги само, бесплатно. Но вместо этого оно занимает их у ФРС под проценты.

— Именно! — Дмитрий снова ткнул ручкой, на этот раз в грудь Алексею. — Ты схватываешь. В этом суть. Правительство США не имеет права печатать свои собственные деньги. Это право передано частной корпорации. И эта корпорация взимает плату за услугу. Как ростовщик, который дает тебе в долг твои же собственные деньги.