Эмиль Кронфельд – Код «ФРС». Анатомия финансового апокалипсиса (страница 2)
После 1913 года — что изменилось?
Создали Федеральную резервную систему. И с тех пор доллар — это просто бумажка, обеспеченная… чем? «Полным доверием и кредитом США», как написано на старых серебряных сертификатах. Но на современных банкнотах этого текста нет. На современных банкнотах просто написано: «Federal Reserve Note». Ни слова о золоте. Ни слова о серебре. Ни слова об обеспечении.
Он снова посмотрел на надпись Стрешнева: «
Алексей достал из кармана пиджака маленький блокнот в кожаном переплете — верный спутник всех его архивных изысканий — и записал:
Он подумал о лекциях Стрешнева. Профессор часто повторял одну фразу: «Деньги — это не богатство. Деньги — это инструмент контроля. Кто управляет эмиссией, тот управляет миром».
Тогда, на лекциях, Алексей кивал, но воспринимал эти слова как красивые метафоры. Теперь они обретали пугающую буквальность.
Он снова взял в руки старую банкноту, поднес к свету — водяные знаки, защитная нить, микропечать. Все признаки подлинности. Но подлинность чего? Долговой расписки, которую уже никто никогда не погасит?
В голову полезли вопросы один страшнее другого.
Если Стрешнев прав — если доллар перестал быть деньгами в классическом смысле, а стал всего лишь долговым обязательством, — то что происходит с ценностью всех сбережений? Что происходит с пенсиями, вкладами, зарплатами? Все это хранится в расписках, которые никто не собирается оплачивать золотом?
И главное — кто стоит за этой системой?
***
— Чай будете, молодой человек?
Алексей вздрогнул. Перед ним стояла Анна Семеновна — пожилая сотрудница библиотеки в синем халате, с тугим седым пучком на затылке и очками на серебряной цепочке. Она держала поднос с двумя чашками дымящегося чая и маленьким заварным чайником, обернутым в расписную тряпицу.
— Не надо, спасибо, Анна Семеновна.
— Зря, — она поставила поднос на соседний стол. — Чай хороший, цейлонский. А то сидите, носом в бумаги уткнулись, скоро глазки устанут.
— Я по делу. Личный архив Виталия Георгиевича.
Лицо Анны Семеновны омрачилось.
— Царствие ему небесное, — перекрестилась она. — Хороший был человек. Часто к нам захаживал. Все что-то выписывал, все искал. А под конец — странный стал.
— Странный? В каком смысле?
— А вы не слышали? — Анна Семеновна понизила голос до шепота. — К нему незадолго до смерти приезжали. Люди такие… солидные. Американцы, видать. По-русски плохо говорили, но переводчик был, шустрый такой, в черном пальто. Часа два просидели в кабинете у заведующего. А потом Виталий Георгиевич вышел — весь белый. Трясется весь. Я ему чай предложила, а он рукой отмахнулся и ушел. И больше мы его не видели.
Алексей насторожился.
— А вы не помните, о чем они говорили?
— Куда уж мне, — вздохнула Анна Семеновна. — Я в буфете была, а не в кабинете. Но Света, наша уборщица, слышала краем уха. Они ему про какую-то «конституцию» говорили. «Финансовая конституция», — так и сказали. И просили, чтобы он «закрыл тему» и «не копал глубже». А Виталий Георгиевич им: «Правда рано или поздно вскроется. У истории длинные руки».
Анна Семеновна еще раз перекрестилась.
— Света потом боялась. Сказала, что у нее от их голосов мурашки по спине. Холодные такие, как у змей.
— А Света здесь работает?
— Уволилась. Через неделю после смерти Виталия Георгиевича. Сказала, что «не место ей здесь». И уехала куда-то к дочери в Рязань. Адреса не оставила.
Анна Семеновна ушла, шаркая тапками по паркету. Алексей остался один.
Он достал телефон — новенький iPhone в черном кевларовом чехле — и набрал номер Дмитрия.
Дмитрий Беляев был его другом еще с аспирантских лет. Дима защитился по экономике, работал в Институте народнохозяйственного прогнозирования в Санкт-Петербурге, считался одним из лучших специалистов по денежно-кредитной политике и природе финансовых кризисов. Не публичный ученый — диссертацию написал блестящую, но защищать не стал, потому что «не хочу зависеть от Высшей Аттестационной Комиссии». Работал на себя, консультировал частные компании, писал аналитические записки по заказу крупных банков. Но главной его страстью была история денег.
Стрешнев тоже ценил Дмитрия — называл его «самоучкой с инстинктом зверя» и часто цитировал в своих работах.
Гудки пошли длинные. Один. Два. Три. Четыре.
— Да, — голос Дмитрия был хриплым, словно его разбудили. Хотя на часах было одиннадцать утра.
— Дима, привет. Это Алексей.
— Леха? — В голосе друга послышалось напряжение. — Ты чего?
— Ты в курсе про Стрешнева?
Пауза. Слишком долгая пауза.
— В курсе, — Дмитрий заговорил тихо, почти шепотом. — Леха, не надо по телефону.
— Что значит — не надо?
— Ты нашел что-то в его бумагах? — Дмитрий не спрашивал — утверждал.
— Нашел. Стодолларовую купюру с надписями. И пометки про ФРС, про «главный обман XX века».
— Леха, — Дмитрий шумно выдохнул. — Нам надо встретиться. Лично. Как можно скорее. Я тебе много чего расскажу. Но не по телефону. Ни в коем случае не по телефону.
— Ты меня пугаешь.
— Я сам напуган, — признался Дмитрий. — Я разговаривал с Виталием Георгиевичем за две недели до его смерти. Он мне тоже кое-что передал. И сказал, что, если с ним что-то случится — я должен продолжать. Но я, Леха, не знаю, стоит ли. Боюсь.
— Чего боишься?
— Того, — Дмитрий снова замолчал, и Алексей услышал, как дрожит его голос, — что правда может оказаться страшнее, чем мы думаем. Встретимся в пятницу. У меня в Питере. Я пришлю тебе адрес. И еще, Леха…
— Да?
— Никому не говори о том, что нашел. Никому. Это может быть опасно. Даже не жене.
— У меня нет жены.
— Тогда просто никому.
Дмитрий отключился. Алексей уставился на погасший экран телефона, где таяла надпись «Вызов завершен».
Что, черт возьми, происходит?
Он убрал банкноту в прозрачный файл, файл — в папку, папку — в свой кожаный портфель «Roncato» — подарок Стрешнева на сорокалетие. Портфель был темно-коричневым, добротным, с кодовым замком и отделкой из натуральной замши внутри. Алексей любил эту вещь: она была дорогой и надежной, как и все, что он себе позволял.
Он поднялся из-за стола, поправил ворот водолазки, накинул пальто — темно-серое кашемировое, сшитое на заказ у портного на Тверской — и направился к выходу. Стук его оксфордов по паркету разносился по залу, как удары метронома.
У выхода он обернулся. В дальнем углу, за стеллажом с пыльными подшивками «Экономиста» за 1910 год, мелькнула чья-то фигура. Темный силуэт. Человек в черном. Он стоял неподвижно, вжавшись в стеллаж, будто не хотел, чтобы его заметили.
Алексей замер. Встретился взглядом с незнакомцем. Темные глаза, лысая голова, хищный подбородок. И еще что-то… что-то знакомое в линии губ, в том, как он держит голову. Он видел это лицо раньше. На фотографиях в финансовых журналах.
Джеймс Хардинг, — мелькнула мысль. — Управляющий партнер одного из старейших банков Уолл-стрит. Прямой потомок тех, кто собирался на острове Джекил.
Но Алексей отогнал эту мысль. Зачем Хардингу, человеку такого уровня, лично следить за ним в московской библиотеке?
Алексей первым отвел глаза. Резко развернулся и вышел в коридор.
Сердце колотилось где-то в горле.
«Спокойно, — сказал он себе. — Ты не в шпионском фильме. Ты в библиотеке. Просто посетитель. Этот человек мог случайно зайти не в тот зал».
Но ноги несли его по широкой лестнице вниз, к гардеробу, быстрее, чем ему хотелось бы.
Он взял пальто у гардеробщицы, сунул ей сотку — не долларовую, разумеется, а рублями, — и вышел на улицу. Морозный воздух ударил в лицо, осадил панику. Алексей глубоко вдохнул. Выдохнул. Еще раз.
Москва жила своей обычной жизнью: машины спешили по мокрому асфальту, прохожие кутались в шарфы, женщина в норковой шапке везла коляску с ребенком, парень в пуховике раздавал листовки. Никто не знал, что у Алексея Воронцова в портфеле лежит старая стодолларовая купюра с надписью: «Главный обман XX века».