Эмиль Иоанн – Морок (страница 3)

Сенья почувствовала, как холодный пот выступил у нее на спине, несмотря на жар избы. Ее глаза наткнулись на темную икону в углу. Теперь, когда зрение немного привыкло к полутьме, она разглядела детали. Лик Богородицы был странно… молодым. И жестоким. А вокруг головы – не нимб. Совершенно точно *клыки*. Золотые, острые, направленные вовне. Как у хищника. И под иконой, на полочке, стоял невысокий, грубо вырезанный из темного дерева идол. Женская фигура, но с когтистыми лапами вместо ног и разинутой пастью. Перед ним тлела тонкая ветка какого-то растения, распространяя тот самый горьковато-сладкий дым, который примешивался к запаху бульона.

Саймон зачерпнул вторую ложку. Он ел уже с меньшим энтузиазмом, но упорно, словно выполняя долг.

– Сильный вкус, – пробормотал он. – Пряности какие-то незнакомые…

– Свои травки, – пояснила Арина, наблюдая за ним с тем же спокойным, изучающим интересом. – С дальних болот. Собираем по росе, при свете полной луны. Они… концентрируют силу земли. Жизнь. – Она перевела взгляд на Сенью. – А ты точно не хочешь? Холод еще не отпустил? Видишь, как дрожишь.

Сенья не дрожала от холода. Она дрожала от ужаса. Этот взгляд Арины… Он был не человеческим. Как у змеи, рассматривающей лягушку перед броском. А взгляд старухи Ягини на Саймоне… Это был взгляд мясника, оценивающего тушу. Терпеливый. Уверенный. Голодный.

И тут Сенья заметила кое-что еще. На толстой, темной балке над печью, в тени, висели связки… чего-то. Сначала она подумала – грибы. Сухие, темные. Но форма… Она была слишком вытянутой. Слишком знакомой. И на одной из связок, в прорехе между "грибами", блеснуло что-то белое и твердое. Как… как сустав. Фаланга пальца.

Желудок Сеньи сжался в тугой, болезненный узел. Она вскочила с лавки, опрокинув чашку. Мутная жидкость разлилась по столу.

– Саймон! – ее голос сорвался на визгливый шепот. – Нам пора! Сейчас же! Бензин… мы же хотели посмотреть бензин!

Саймон, с ложкой, замершей на полпути ко рту, удивленно уставился на нее.

– Сень? Что ты? Мы только сели… Они нас кормят…

Старуха Ягиня медленно повернула к Сенье свою страшную, морщинистую голову. В ее глазах уже не было терпения. Там пылал холодный, нечеловеческий гнев. И нетерпение. Она глухо крякнула.

Арина встала. Ее движения потеряли плавность. Они стали резкими, точными. Как у хищницы, готовящейся к прыжку. Ее улыбка исчезла.

– Сиди, милая, – сказала она тихо, но в голосе зазвенела сталь. – Тепло еще не вошло в кости. А ночь на дворе… темная. Очень темная. И длинная. – Она сделала шаг к Сенье. – И дорога назад… – Арина кивнула в сторону окна, – …уже занесена. Глухо. До весны.

Другие девушки встали бесшумно. Они не сомкнули круг, но их молчаливая масса вдруг стала ощутимой преградой между дверью и Сеньей. Их большие, темные глаза смотрели на нее без выражения. Пусто. Как у кукол.

Саймон наконец отложил ложку. Он смотрел то на Сенью, то на Арину, то на старуху. На его лице медленно проступало понимание. Не всего. Но того, что гостеприимство здесь пахнет не хлебом и солью, а чем-то древним и ужасным. Он медленно встал.

– Сенья права, – сказал он, стараясь говорить твердо, но голос дрожал. – Мы… побеспокоили. Надо идти. Машина… мы проверим цепи.

Старуха Ягиня подняла свою костяную клюку и стукнула ею раз по половице. Звук был негромким, но он прозвучал как выстрел. В избу вошел холодок, хотя дверь не открывалась.

– Уходите? – проскрипела она. Голос ее был полон ядовитой насмешки. – Так скоро? Не отведав… *главного*? – Она кивнула на чугунок. – Жаль. Мясо сегодня… нежное. Особенно нежное. – Ее взгляд скользнул по Саймону, задержавшись на его шее. – Свежее.

Арина вздохнула, притворно-печально.

– Жаль, – повторила она. Но в ее глазах не было печали. Только азарт. Предвкушение. – Бабушка права. Дорога ночью… опасна. Звери ходят. Голодные. – Она сделала еще шаг. Девушки сдвинулись. – Оставайтесь. До утра. Утром… посветлеет. Может.

Сенья почувствовала, как ее руку сжала чья-то ладонь. Теплая, сильная. Она дернулась, но не смогла вырваться. Это была девушка с вороновыми волосами. Она стояла рядом, улыбаясь все той же безупречной, пустой улыбкой.

– Оставайся, – прошептала она, и ее дыхание пахло тем же горьковато-сладким дымком, что и у идола. – У нас… тепло. И сытно. Очень-очень сытно. *Навсегда*.

Над печью, в густых тенях балки, связка "грибов" тихо качнулась. И что-то белое, маленькое и костяное, похожее на последнюю фалангу детского пальчика, на мгновение блеснуло в огненном отблеске.

Слово "навсегда" повисло в воздухе, густое и липкое, как смола. Оно впилось в Сенью ледяными крючьями. Рука девушки с вороновыми волосами (Арины?) была не просто теплой – она была *горячей*, неестественно горячей, как будто под кожей тлели угли. Сенья дернулась с дикой силой отчаяния, вырвалась, отпрянув к стене. Шершавые бревна впились ей в спину.

– Нет! – Ее голос сорвался, как скрип несмазанной петли. – Саймон! Дверь! Сейчас же!

Саймон, наконец-то пробитый ледяным штыком реальности, рванулся вперед. Не к двери – к Сенье. Его лицо было искажено смесью ужаса и непонимания. Он все еще не мог, не *хотел* верить в то, что его гостеприимные спасительницы – это что-то из кошмаров.

– Что ты несешь, Сенья? Успокойся! – Он попытался схватить ее за руку, но она отшатнулась, как от прикосновения змеи. Ее глаза были прикованы к балке над печью. К тем связкам. Теперь, в дрожащем свете огня, она видела их отчетливо. Не грибы. Ничего общего. Это были высушенные, почерневшие… руки. Кисти. От больших, мужских, с мозолистыми пальцами, до маленьких, детских. Связанные за запястья грубой бечевкой, как трофеи. И на одной связке – крошечная, почти игрушечная кисть, с маленьким белым пальчиком, оттопыренным в немом укоре. Блестящий сустав – фаланга.

– Смотри! – Сенья прошипела, тыча пальцем вверх. Голос ее срывался на визг. – Смотри, ради всего святого! Они там! Они их… *съели*!

Саймон поднял голову. Секунда. Две. Его лицо побледнело, как снег за окном. Челюсть отвисла. Он увидел. Понял. Рычание, глухое и звериное, вырвалось из его горла. Он развернулся к двери, отшвырнув лавку с грохотом.

– Твари! – заревел он. – Отойди от двери! Живо!

Но девушки не отходили. Они стояли, спокойные, как истуканы, их прекрасные лица не выражали ничего. Только Арина слегка наклонила голову, будто изучая интересный экземпляр насекомого. Старуха Ягиня крякнула снова – на этот раз звук был влажным, довольным.

– Шумный гость, – проскрипела она, не двигаясь с места. Ее костяная клюка лежала поперек колен. – Мясо шумное… жестковато. Но с душком адреналина – азартней.

Саймон бросился к двери. Самая близкая девушка, русоволосая, с глазами цвета мутного льда, просто шагнула ему навстречу. Он, здоровенный мужик, привыкший к спортзалу, толкнул ее плечом со всей силы – чтобы отшвырнуть. Она не сдвинулась ни на сантиметр. Словно вросла в пол. Ее рука метнулась, быстрая, как кнута удар, и схватила Саймона за запястье. Хрустнули кости. Он вскрикнул от боли и неожиданности.

– Тише, путник, – прошептала русоволосая, и в ее голосе не было ни злости, ни усилия. Только ледяное спокойствие. – Шуметь негоже. Бабушка отдыхать хочет.

Саймон замер, скрючившись от боли, глядя на хрупкую, на вид, девушку, чья хватка была сильнее стальных капканов. Его глаза, полные животного ужаса, метнулись к Сенье.

– Беги! – хрипло выдохнул он. – Беги, Сенья!

Бежать? Куда? Девушки плотным кольцом стояли между ней и единственным выходом. Их лица в полутьме казались масками – одинаково прекрасными, одинаково пустыми. Арина медленно приближалась, ее тонкая фигура плыла в дыму. В руке у нее появился длинный, узкий предмет – не нож. Что-то вроде шила или вязальной спицы, но из темного, отполированного костяка. Острие сверкнуло тускло.

– Убежать? – Арина рассмеялась. Звонко, как колокольчик, но в этом смехе не было ни капли веселья. Только лед. – Куда, милая? В лес? В ночь? Там ходят… наши сестры. На страже. Голодные. – Она кивнула в сторону окна. Запотевшим стеклом, в кромешной тьме, Сенья уловила слабое движение. Не одно. Несколько. Параллельно земле. Быстрое, скользящее. Как будто кто-то… или что-то… крадется на четвереньках. – Они найдут. Приведут обратно. Или… перекусят по дороге. Неразумно.

Сенья прижалась спиной к стене. Сердце колотилось, как бешеное животное в клетке. Разум метался, ища выход. Ломтик хлеба на столе. Чугунок, мерзко булькающий. Идол с клыками. И балка… Балка с висящими кистями. Ее взгляд упал на старуху. Та сидела неподвижно, но ее глаза, эти два горящих уголька в морщинистой маске, были прикованы к Саймону. К его шее. К пульсирующей вене. В них читалась такая первобытная, ненасытная жажда, что Сенью снова чуть не вырвало.

– Зачем? – выдохнула Сенья, обращаясь к старухе. Ее голос дрожал, но она впилась взглядом в древние, злые глаза. – Зачем вы это делаете? Бессмертие? Вечная молодость? Это же… мерзость!

Старуха медленно перевела взгляд на нее. Казалось, это усилие далось ей с трудом. Как будто Саймон был сочным бифштексом, а Сенья – лишь косточкой.

– Молодость? – проскрипела Ягиня. Слюна блеснула в уголке ее безгубого рта. – Глупости. Глупости девчонкины. – Она кивнула на Арину. – Я… ем. Чтобы *быть*. Чтобы помнить. Солнце над Невой. Звон колоколов… старых, правильных. Крики стрельцов. Запах пороха и крови… когда землю эту отдавали. – Ее голос стал глуше, ушел куда-то в себя. – Они… – она махнула костлявой рукой в сторону девушек, – …едят. Чтобы не стареть. Чтобы кожа гладкой была. Глаза ясными. Глупые куколки. Дар… требует жертвы. Постоянной. Мужчины… слабые. Перегорают. Дети… свежие. Силу дают. На десять зим. – Она облизнула сухие губы. – А я… я ем. Чтобы не забыть. Вкус… вкус жизни. Настоящей. Горячей. Когда кровь брызжет… – Ее взгляд снова скользнул к Саймону, и в нем вспыхнул дикий восторг. – …вот тогда… *живу*.