Эмиль Иоанн – Морок (страница 2)

Одна из девушек, та, что стояла ближе всех – с волосами цвета воронова крыла, выбивавшимися из-под платка, – сделала шаг вперед. Ее губы растянулись в улыбке. Белые, идеальные зубы сверкнули.

– Добро пожаловать, путники, – голос ее был мелодичным, как журчание ручья, но холодным. Ледяным. – Вы в обители нашей. В Мороке. Я Арина. А вон – бабушка Ягиня. Она хранительница. – Девушка кивнула на старуху. Та медленно, как марионетка, кивнула в ответ, не сводя с них горящих глаз. – Устали? Замерзли? Заходите, согреетесь. Помощь найдем. Все найдем.

Она сделала жест рукой – изящный, приглашающий. Остальные девушки молча окружили их, мягко, но неумолимо направляя к большой избе старухи. Их руки, коснувшиеся рукава Сеньи, были удивительно теплыми. Слишком теплыми для этого пронизывающего холода. И крепкими. Как тиски.

Саймон, ошеломленный гостеприимством , уже улыбался, бормоча что-то про удачу и гостеприимных людей. Сенья же оглянулась. На старуху. На ту самую "бабушку Ягиню". Старуха уже не улыбалась. Ее лицо было каменным. А в глубине тех древних глаз… Сенье показалось, что там мелькнуло что-то. Жажда? Нетерпение? Голод?

Дверь большой избы распахнулась перед ними. Оттуда повалил густой, удушливый пар, пахнущий… пахнущий тушеным мясом, травами и чем-то еще. Чем-то сладковато-тяжелым, знакомым и чужим одновременно. Как запах старой крови, едва прикрытый дымом ладана. Сенья замерла на пороге.

– Заходи же, милая, – мягко, но настойчиво подтолкнула ее Арина. Ее теплая рука легла на спину Сеньи. – Не бойся. У нас… тепло. И сытно. Очень сытно будет.

Саймон уже шагнул внутрь, в жадные объятия пара и странного запаха. Сенья, сердце колотясь где-то в горле, сделала последний шаг. В спину ей дышало ледяное дыхание поляны и десятки немигающих глаз. А впереди зияла темнота сруба, пропахшая древним ужасом и обещанием "сытной" трапезы. Дверь с тихим скрипом начала закрываться за ней, отрезая последний кусочек серого аляскинского света.

Дверь захлопнулась с мягким, но окончательным *тук*-ом. Как крышка гроба. Снаружи остался ледяной белый свет, внутри – желтовато-рыжий мрак, прорезанный дрожащими языками пламени из огромной печи. Воздух был густым, влажным, обволакивающим, как парная тряпка на лице. И запах… Боже, запах. Он бил в нос сразу, неотступно. Густой, мясной бульон – да, но с подложкой чего-то дикого, травяного, горьковатого, как полынь, и сладковато-приторного, как перезрелая падаль, едва прикрытая дымком березовых полешек. Сенью чуть не вывернуло. Она подавилась, закашлялась.

– Ух, как натоплено! – Саймон растянулся в довольной улыбке, сбрасывая промерзшую куртку. Его щеки быстро розовели от жара. – Сразу жить захотелось! Спасибо вам огромное, Арина, правда. Мы думали, замерзнем как… как те пельмени в снегу. – Он неуклюже засмеялся, оглядываясь.

Изба была огромной, темной и низкой. Бревна стен, почерневшие от времени и копоти, казалось, впитывали свет. Потолок, затянутый паутиной, как седыми космами, давил. По углам стояли грубо сколоченные лавки, вдоль стен – широкие полати, застеленные темными, грубыми тканями. Посредине – массивный стол, на котором уже стояли глиняные миски, деревянные ложки и большой, дымящийся чугунок. От него-то и шел тот душный, маняще-отвратительный аромат.

Девушки вошли следом, бесшумно, как тени. Они сняли верхние душегрейки, остались в темных сарафанах. Их движения были плавными, почти ритуальными. Одна подошла к печи, подбросила поленьев – пламя взвилось, осветив на мгновение ее лицо: все та же мертвенная бледность, все те же неестественно красные губы и огромные, пустые глаза. Другие расставили на столе еще миски, принесли кувшин с мутноватой жидкостью и краюху темного, плотного хлеба. Ни слова. Только шорох юбок да тихий скрип половиц.

Старуха – Ягиня – медленно спустилась с приступки у печи и тяжело опустилась на лавку у стола, спиной к теплу. Ее клюку поставила рядом, костяным набалдашником вверх. Теперь, в свете огня, Сенья разглядела ее лучше. Лицо – сплошные морщины, глубокие, как трещины в высохшей земле. Глаза, запавшие в темные впадины, светились из глубины – холодным, хищным блеском, как у совы. Волосы, редкие и седые, выбивались из-под платка. Но руки… Руки, сложенные на коленях, были странно крепкими, с крупными суставами и короткими, толстыми пальцами. Не старческие. Сильные.

– Садитесь, путники, – проскрипел голос старухи. Он был сухим, как шелест опавших листьев, но недобрым. В нем не было гостеприимства Арины, только приказ. – Подкрепитесь. Дорога дальняя, холодная. Силы нужны.

Арина мягко коснулась локтя Сеньи, направляя ее к столу напротив старухи.

– Садись, милая. Не робей. У нас просто. Скромно. Но от души. – Ее улыбка была все такой же безупречной, ледяной. Глаза скользнули по лицу Сеньи, потом перешли на Саймона, который уже усаживался с явным облегчением. В его взгляде читалось восхищение – и красотой Арины, и теплом, и спасением.

Сенья опустилась на лавку. Дерево было холодным даже сквозь одежду. Она чувствовала на себе взгляд старухи. Не изучающий. Взвешивающий. Как базарный торговец тушу барана.

– Вы… давно здесь живете? – спросил Саймон, разламывая хлеб. Крошки упали на темный стол. – Деревня… Морок, говорили? Не слышал о такой. На картах нет.

Арина налила из кувшина в его чашку. Жидкость была цвета слабого чая, но пахла болотной тиной и кореньями.

– Давно, – ответила она просто. – Очень давно. Со времен, когда земля эта еще не была продана. Когда бежали наши предки. От гонений. От нового мира. – Она кивнула на темный угол, где в слабом свете мерцала старая икона. Сенья присмотрелась. Лик был темным, почти неразличимым, но очертания… не православные. Что-то древнее, звериное. Золотой оклад был грубым, а вместо нимба вокруг головы Богородицы… Сенья присмотрелась. То ли лучи, то ли стилизованные *клыки*.

– Храним старую веру, – добавила Арина, и в ее голосе прозвучала сталь. – Заветы предков. Суровые, но… живительные.

– Понимаю, понимаю, – кивал Саймон, отхлебывая из чашки. Он поморщился, но проглотил. – Исторически ценно! Настоящий заповедник старины. А где… мужчины? Работы много, хозяйство большое…

Тишина повисла густая, как смола. Даже треск дров в печи на мгновение стих. Девушки замерли. Арина лишь чуть склонила голову. Старуха Ягиня не шевельнулась, но ее глаза сузились до щелочек. В них вспыхнул тот самый голодный блеск, который видела Сенья на крыльце.

– Мужчины… – Арина произнесла слово медленно, будто пробуя его на вкус. – Они… ушли. Давно. Когда пришли новые власти. Забрали. На войну. На работы. – Она махнула рукой, легкий жест, отмахивающийся от назойливой мухи. – Не вернулись. Никто. Остались мы. Да Бабушка Ягиня. Она наша опора. Наша… кормилица.

Старуха издала негромкий звук. Нечто среднее между кряхтеньем и хихиканьем. Словно камень протащили по сухому дереву.

– Мужчины… – проскрипела она, глядя прямо на Саймона. – Хрупкие. Гаснут быстро. Как свечи на сквозняке. А огонь… – Она кивнула на печь, где бульон в чугунке лениво побулькивал. – Огонь требует дров. Постоянно. Хороших, сухих дров.

Саймон, похоже, не уловил подтекста. Он сочувственно покачал головой.

– Ужасно. Тяжело вам, наверное. Одним.

– Справляемся, – улыбнулась Арина. Ее взгляд скользнул по Сенье, которая сидела, сжавшись, не притронувшись ни к чашке, ни к хлебу. – А ты, милая? Не хочешь хлебушка? Или чайку? Согреешься.

– Я… я не голодна, – прошептала Сенья. Горло сжалось. Этот запах… Он становился все навязчивее. Сладковатая гнильца пробивалась сквозь дым и травы. Ей казалось, она чувствует его даже на коже. – Просто… замерзла. Отогреюсь.

– Ну конечно, – Арина протянула руку, чтобы налить и ей. Пальцы ее были длинными, тонкими, с идеально овальными ногтями. Слишком чистыми для деревенской работы. – Выпей. Наш чай… особенный. Силы придает. *Молодость* возвращает.

Сенья машинально взяла чашку. Жидкость была теплой. Она поднесла ее к губам, притворяясь, но не пила. Взгляд ее метнулся к старухе. Та сидела неподвижно, но ее глаза неотрывно следили за Саймоном. За его движениями, за тем, как он отламывает еще хлеба, как тянется к ложке, которую Арина уже протягивала ему, указывая на чугунок.

– Попробуй, Саймон, – Сенья услышала дрожь в собственном голосе. – Бульон… пахнет… настораживающе.

Саймон фыркнул, уже зачерпывая густую, темную похлебку.

– Ох, Сень, не начинай! – Он поднес полную ложку ко рту. Пар окутал его лицо. – Пахнет едой! Настоящей, горячей едой после дней консервов и сухарей! Спасибо, Арина, выручили. – Он дунул и отправил ложку в рот.

Сенья замерла, следя за его лицом. Он прожевал. Пару секунд его выражение было нейтральным. Потом брови чуть поползли вверх.

– М-м… Насыщенно, – пробормотал он, глотая. – Очень… специфично. Какое мясо? Оленина? Медвежатина? Что-то дикое…

Арина улыбнулась шире. Ее белые зубы сверкнули в полумраке.

– Старинный рецепт, – сказала она мягко. – Из глубины веков. Мясо… особое. Очень питательное. *Жизнедающее*. – Она снова посмотрела на старуху. Та медленно, едва заметно кивнула. Уголки ее безгубого рта задрожали в подобии улыбки. – Ешь, ешь. Надо набраться сил. Дорога… – она бросила быстрый взгляд в темное окно, за которым уже сгущались сумерки, – …дорога дальняя. Для всех.