Эмиль Иоанн – Морок (страница 4)

Арина подошла к чугунку, взяла большую деревянную ложку и медленно помешала густую похлебку. На поверхность всплыл кусок мяса. Темный, волокнистый. Что-то круглое, похожее на… маленькое ребро?

– Бабушка права, – сказала она почти ласково. – Это не мерзость. Это… цикл. Вечный. Как смена времен. Мы – почва. Они – семена. И урожай… – Она улыбнулась Сенье, и в ее глазах промелькнуло что-то древнее и страшное. – …всегда созревает. Ты же видела дорогу? След? Мы… ходим. Ищем. Ждем. Гости всегда… остаются.

Саймон, все еще скрюченный в железной хватке русоволосой девушки, застонал. Он понял. Понял все. Его глаза, полные слез и ужаса, умоляюще смотрели на Сенью. "Сделай что-нибудь!"

Сенья огляделась. Отчаяние сжимало горло. Оружия нет. Силы нет. Девушки – не люди. Они были… крепче. Холоднее. Как изваяния из живой плоти. Ее рука судорожно полезла в карман куртки. Нащупала гладкий пластик. Телефон. Без сигнала. Но… камера. Фонарик!

Она выдернула телефон, тыкая пальцами по экрану. Мертвый. Батарея села еще днем. Она швырнула его на пол с бессильным стоном.

– Забавная штучка, – равнодушно заметила Арина. – У одного из прошлых… тоже была. Звонил. Кричал в нее. Бесполезно. Эфир здесь… наш. Бабушкин. – Она кивнула на старуху. Та уже не слушала. Она прикрыла глаза, сладко посапывая, как кот у мышиной норы. Но ее рука сжимала и разжимала костяную клюку.

Сенья метнула взгляд на окно. Тьма за ним была абсолютной. И в ней – те скользящие тени. "Сестры на страже". Бежать – смерть. Остаться… Саймон… Она посмотрела на мужа. Его лицо было серым, пот заливал виски. Хватка девушки не ослабевала. Арина приближалась, ее костяное шило медленно описывало круги в воздухе.

Вдруг, из последних сил, Сенья рванулась не к двери. К печи. К чугунку с мерзким бульоном. Она схватила тяжеленную кочергу, торчавшую в углу у очага. Раскаленный конец чуть не обжег ей руку через перчатку.

– Отойди! – закричала она, замахиваясь кочергой на Арину. – Отпусти его! Или клянусь… я эту вашу мерзкую бабку…!

Она не успела договорить. Старуха Ягиня открыла глаза. Мгновенно. Как по щелчку. В них не было ни сна, ни дремоты. Только бешеный, первобытный гнев. Она не закричала. Она *завыла*. Звук был низким, горловым, леденящим душу, как вой метели в трубе заброшенного дома. Он затрепетал в воздухе, заставив саму избу содрогнуться.

Девушки замерли. Даже Арина остановилась. Их прекрасные лица впервые исказились. Не страхом. Чем-то другим. Почтительным ужасом? Восхищением перед силой?

– Тварь! – завыла старуха, вскакивая с лавки с нечеловеческой ловкостью. Ее клюка взметнулась, указывая на Сенью. – Сука! Гадина! Сметь! Сметь на *меня*! На Ягиню!

Она не пошла. Она *понеслась*. Быстро, низко, почти на четвереньках, как паук. Ее темный сарафан слился с тенями. Только горящие глаза и костяная клюка, занесенная для удара, метались в полумраке.

Сенья в ужасе отпрянула, замахнувшись кочергой. Но старуха была слишком быстрой, слишком неожиданной. Клюка свистнула в воздухе.

Удар пришелся не по Сенье. По чугунку.

Громкий звон! Чугун, тяжелый и массивный, слетел с устья печи, опрокинулся. Густая, темная похлебка хлынула на пол, на тлеющие угли. Шипение! Клубы едкого пара поднялись к потолку. По избе расползся удушливый, тошнотворно-сладкий запах горелого мяса и трав.

Все замерли. Даже старуха, застывшая в позе нападения, с клюкой, занесенной для второго удара. Ее глаза, широко раскрытые, смотрели на опрокинутый котелок, на драгоценное варево, впитывающееся в грязные половицы. По ее морщинистому лицу пробежала судорога немыслимой ярости и… боли? Потери?

– Ур-р-р-р… – зарычала она, звук клокотал у нее в горле. Она медленно повернула голову к Сенье. В ее взгляде было обещание такой мучительной смерти, что Сенья почувствовала, как подкашиваются ноги. – Ты… – проскрипела Ягиня. – Ты… сожгла… *мой ужин*.

В этот миг тишины и шока Саймон рванулся. Он ударил кулаком в лицо русоволосой девушке, державшей его. Удар был отчаянным, сильным. Ее голова откинулась назад с глухим щелчком. Но она не отпустила. Не закричала. Только ее глаза, такие же пустые, сузились. Она лишь сильнее сжала его запястье. Хруст!

Саймон завыл от боли. Но его нога, как бита, метнулась вперед, пнув опрокинутый чугунок. Тяжелая посудина покатилась прямо к ногам Арины, обливая пол горячей жижей.

Арина отпрыгнула с кошачьей грацией, но на мгновение отвлеклась. Этого было достаточно.

Сенья, забыв про старуху, про кочергу, инстинктивно рванулась к единственному, что связывало ее с миром – к своей куртке, валявшейся у входа. Она нагнулась, схватила ее. И в кармане… ключи от "Доджа"! Они выпали, звякнув о пол.

– Ключи! – закричала она Саймону, швыряя связку ему под ноги. – Бери! Беги к машине! Заводи!

Она не знала, сработает ли. Не знала, выживут ли они в лесу. Но это был шанс. Микроскопический, окровавленный шанс.

Саймон, истекая потом и болью, рванулся вниз, к ключам. Его свободная рука схватила их.

Старуха Ягиня завыла снова. На этот раз – призывно. Длинно, пронзительно. Как волчица, зовущая стаю. За окном, в кромешной тьме, ответили другие голоса. Тонкие, визгливые. Нечеловеческие. И тени у окон задвигались быстрее. Много тени.

Арина взглянула на старуху, получив беззвучную команду. Ее лицо стало каменным. Она кивнула другим девушкам.

– Возьмите ее, – сказала она тихо, указывая костяным шилом на Сенью. – Живой. Бабушка… разберется. Лично. – Она повернулась к корчащемуся на полу Саймону, подбирающему ключи. Ее губы растянулись в жестокой усмешке. – А этого… ведите к кладовой. Пусть… подождет. Свежим. Для завтрака.

Две девушки, такие же хрупкие и страшные, как Арина, шагнули к Сенье. Их руки протянулись, неумолимые, как клещи. А со стороны двери, откуда Саймон пытался выползти, уже поднималась русоволосая, ее шея неестественно выгнута, но сила в ней – не уменьшилась. Она наступила ногой ему на спину, пригвоздив к полу. Он застонал.

Сенья отчаянно взмахнула кочергой. Раскаленный конец чиркнул по руке ближайшей девушки. Запахло паленой кожей. Девушка даже не вздрогнула. Ее глаза остались пустыми. Она просто схватила кочергу и вырвала ее из рук Сеньи с легкостью, с какой выдергивают травинку.

Тьма сомкнулась. Теплые, нечеловечески сильные руки обхватили Сенью, прижали к себе. Она билась, кричала, кусалась. Бесполезно. Ее понесли, как куль, вглубь избы, в кромешную тьму за печью, где пахло сыростью, землей и старым ужасом. Последнее, что она увидела перед тем, как дверь в темноту захлопнулась – это лицо Саймона, прижатое к грязному полу, его глаза, полные слез и немого вопроса "Почему?", и фигуру старухи Ягини, склонившуюся над опрокинутым чугунком. Старуха ковыряла в густой жиже костяной клюкой, что-то бормоча, а потом… поднесла испачканный конец клюки ко рту и жадно облизала. Ее горящие глаза встретились со взглядом Сеньи на мгновение. В них читалось обещание. И нетерпеливое ожидание завтрака.

Тьма. Не просто отсутствие света. Плотная, тяжелая, как мокрая шерсть, набитая в рот и уши. Ее швырнули – куда-то вбок, вниз. Сенья ударилась о что-то твердое и холодное, выдохнув весь воздух. Захлебнулась запахом – плесенью, гнилой землей и чем-то еще… сладковато-тошнотворным, как раздавленные ягоды, давно перебродившими во тьме.

Дверь захлопнулась с глухим, окончательным *бумком*. Звук затих, и навалилась тишина. Не та, что была на поляне. Здесь она была *живой*. Насыщенной. Шорохами, каплями воды где-то вдалеке, скрежетом – крошечным, будто камешек по камню. И собственным дыханием – прерывистым, свистящим, как у загнанного зверька.

Она лежала ничком. Щека прилипла к чему-то влажному и шершавому. Камень? Земляной пол? Попыталась пошевелиться. Все тело ныло от удара, от синяков, оставленных железными пальцами девушек. В голове гудело. Картинки метались, как испуганные летучие мыши: связки кистей над печью, костяное шило Арины, горящие угольки глаз Ягини… и лицо Саймона. Прижатое к полу. Глаза – огромные, полные немого ужаса и вопроса: *«Почему ты?»*

– Саймон… – хрип вырвался из пересохшего горла. Голос был чужим, разбитым. Ответа не было. Только эхо ее собственного страха, отраженное каменными стенами. *Мон… мон… мон…*

Она заставила себя подняться на локти. Голова закружилась. Тьма была абсолютной. Не то чтобы черной – просто *ничего*. Как будто глазные яблоки вынули. Она зажмурилась, потом открыла снова. Ничего. Паника, липкая и холодная, полезла по позвоночнику. *Ослепли? Нет. Просто темно. Темно-темно.*

Шаря руками перед собой, наткнулась на стену. Холодная, неровная, местами скользкая от влаги. Камень. Грубо отесанный. Не изба. Погреб? Подвал? Она поползла вдоль стены, ощупывая каждый выступ, каждую щель. Пальцы скользнули по чему-то липкому, волокнистому – паутина? Отдернула руку с содроганием.

Куда? Зачем? Бежать? Откуда? Она не знала, где дверь. Не знала, что за дверь. Ее швырнули внутрь, и точка. Ориентира нет. Только стена, камень под коленями и всепоглощающая, душащая тьма.

И запах. Этот сладковато-гнилостный запах. Он становился сильнее. Гуще. Как будто она ползла не просто в темноте, а *к* его источнику. Ее желудок сжался в болезненный спазм. *Младенцы. Каждые десять лет… для молодости.* Мысль пронзила мозг, как костяное шило. Она подавила рвотный позыв.