Эмиль Иоанн – Морок (страница 5)

Вдруг пальцы нащупали не стену, а пустоту. Угол? Ниша? Она втянулась в нее инстинктивно, прижалась спиной к холодному камню. Хоть какая-то иллюзия укрытия. Сердце колотилось так громко, что казалось, эхо от его ударов раскалывает тишину. *Бум… бум… бум…*

И тогда она услышала. Не скрежет. Не капли. Дыхание.

Не свое.

Медленное. Глубокое. Равномерное. Как работа огромных, спящих мехов. Оно шло не сверху, не сбоку. Оно шло… *из-под земли*. Из камня за ее спиной. Из самой тьмы перед ней. Везде.

Сенья замерла. Вжалась в камень. Старалась не дышать. Слушала.

*Вдох…* Долгий, протяжный. Воздух втягивался с тихим свистом, будто сквозь узкую щель.

*Выдох…* Тяжелый, влажный. Как пар из котла древнего паровоза. И с ним – слабый, едва уловимый *скрип*. Будто что-то огромное, заржавленное, сдвинулось на миллиметр.

Это не человек. Не девушка. Даже не Ягиня. Это… нечто *другое*. Большее. Древнее. Спит ли оно? Или просто… наблюдает? Чувствует ли ее страх, как кровь в воде?

– Кто… кто здесь? – прошептала она, не ожидая ответа. Голос сорвался на беззвучный шепот.

Ответа не последовало. Только дыхание. Медленное. Непрерывное. И этот скрип – металла по камню? Костей под тяжестью времени?

*Вдох…* Запах усилился. Сладкая гниль смешалась с новыми нотами – медью, ржавчиной, озоном, как перед грозой, и чем-то бесконечно старым, пыльным, как страницы книги, пролежавшей тысячу лет в склепе.

*Выдох…* Теплая, влажная волна воздуха коснулась ее лица. Она пахла… кровью? Засохшей, старой кровью? Или просто *железом*? Сенья отшатнулась, ударившись затылком о камень. Боль пронзила череп, но была ничтожна перед леденящим ужасом.

*Оно здесь. С ней. В одной темноте.*

Ее рука, судорожно шарившая по земле, нащупала что-то. Не камень. Не земля. Что-то твердое, но легкое. Шершавое. Изогнутое. Она схватила это, не думая. Защита. Хотя бы иллюзия.

*Вдох…* Дыхание стало… ближе? Или это ей показалось? Воздух заколебался вокруг, как перед грозой.

*Выдох…* Скрип громче. Четче. Теперь он звучал как… скрежет зубов? Огромных, каменных зубов? Сенья вжалась в нишу, сжимая в руке найденный предмет. Это была кость. Длинная, тонкая. Плечевая? Бедренная? Детская? Мысль о маленькой кисти с балки пронзила мозг ледяной иглой.

*"Бабушка Ягиня… она хранительница."* Слова Арины всплыли в памяти. Хранительница *чего*? Этого… спящего дыхания под землей? Этого древнего ужаса, которому они поклонялись? Которому *приносили жертвы*?

Внезапно дыхание изменилось. Ритм сбился. *Вдох* стал короче, резче. *Выдох* – порывистым, с хриплым присвистом. Скрип усилился, превратившись в низкое, гудящее *ворчание*. Казалось, камни под ней затрепетали.

*Оно чует.* Чует ее страх. Ее жизнь. Чужую жизнь в своем каменном чреве.

Сенья зажмурилась, хотя в темноте это не имело смысла. Прижала кость к груди, как бесполезный талисман. *Саймон… Господи, Саймон… Что они с ним сделали? "К кладовой… Свежим. Для завтрака."* Образ его лица, искаженного болью и непониманием, встал перед глазами ярче любой картинки. И с ним – жгучая, бессильная ярость. Ярость, которая на миг пересилила страх.

Она не умрет здесь. Не сдастся. Не станет… *урожаем*.

*Вдох…* Резкий, шумный. Как будто гигантская ноздря втянула воздух прямо над ней.

*Выдох…* Горячий, влажный, вонючий поток обжег лицо. И в нем – звук. Не скрип. Не ворчание. *Слово.* Гортанное, дребезжащее, сложенное из камня и ржавчины, пробившееся сквозь тысячелетия сна:

**"…Крррооовь…"**

Голос был не в ушах. Он был *внутри*. В костях. В зубах. Он вибрировал в самой темноте, наполняя камеру первобытным, неутолимым голодом.

Сенья вскрикнула. Непроизвольно. Дико. Отпрянула от стены, ударившись спиной о противоположную сторону ниши. Кость выскользнула из ее потных пальцев, звякнула о камень.

Тишина на миг воцарилась вновь. Дыхание замерло. Скрип прекратился. Казалось, сама тьма затаилась, прислушиваясь к этому чужеродному звуку – человеческому крику.

Потом – движение. Не дыхание. Не звук. *Ощущение.* Огромной массы, смещающейся в темноте. Медленно. Неотвратимо. Камень под ногами задрожал по-настоящему. Пыль посыпалась сверху. Слабое, фосфоресцирующее зеленоватое свечение вдруг вспыхнуло где-то впереди, в глубине подземелья. На мгновение. Тускло. Освещая… контур? Огромный, смутный, не поддающийся определению. Дугу чего-то массивного? Ребро? Клык? Или просто наваленные камни, принявшие зловещую форму в больном воображении?

Свет погас. Но ощущение движения не исчезло. Оно нарастало. Приближалось. Сопровождаемое теперь не дыханием, а низким, нарастающим *гулом*. Как будто где-то внизу, в недрах земли, разгонялся гигантский маховик, сотканный из кошмаров.

И запах. Запах крови, ржавчины и древней пыли стал невыносимым. Он *висел* в воздухе, как туман.

*"…Гоооолод…"* – проскрежетало из тьмы, уже ближе. Голос был полон такой тоски и такой ненависти, что Сенья почувствовала, как ее разум начинает скользить по краю. Белая, холодная паника сжала горло.

Она отчаянно зашарила руками по земле. Кость! Где кость? Единственное, что можно было назвать оружием в этом каменном гробу. Пальцы наткнулись на нее. Она схватила, вскочила, прижалась спиной к стене, занесла этот жалкий обломок перед собой.

Тьма перед ней *сдвинулась*. Не как тень. Как плотная завеса, потерявшая неподвижность. В ней заплескались волны чего-то более черного, чем сама чернота. И в центре этого движения… открылись два глаза.

Не угольки Ягини. Не пустые озера девушек. Огромные. Фосфоресцирующие. Как гнилушки в болоте. Холодного, мертвенно-зеленого света. Они не отражали ничего. Они просто *были*. Источники немого, безумного голода. И они смотрели прямо на нее.

Древнее зло открыло глаза.

И Сенья поняла, что кладовая для Саймона – это милость. Быстрая смерть. То, что ждет ее здесь, в каменном чреве под Мороком, будет куда, куда хуже. И длиться оно будет… *вечно*?

Гул нарастал, заполняя вселенную. Глаза приближались. Запах душил.

Она вжалась в камень, сжимая детскую кость, готовая умереть, но не сдаться. Последняя мысль, ясная и острая, как осколок льда: *"Прости, Саймон. Я не смогла…"*

А потом… стук. Глухой, ритмичный. Сверху. По дереву. Не по камню. *Тук… тук… тук…*

Движение в тьме замерло. Глаза, эти два зеленых ада, медленно… *очень медленно*… отвели взгляд от Сеньи. Повернулись вверх. К потолку ее каменной могилы. К источнику стука.

Голод в них сменился… вниманием? Нетерпением? Знакомым ожиданием?

*Тук… тук… тук…* – повторилось. Твердо. Призывно. Это был звук костяной клюки по деревянному люку.

Голос Ягини, тонкий и ядовитый, как ледяная игла, просочился сквозь толщу камня и дерева, заполнив подземелье:

**"Просыпайся, дитятко… Гость к ужину пришел… СВЕЖИНКА!"**

Слово «свежинка» повисло в подземелье, как крюк, вонзившийся в мясо. Зеленые глаза древнего голода дрогнули, отвели немигающий взгляд от Сеньи. Вся гигантская, невидимая масса под землей содрогнулась, заворчав глухо, уже не с яростью, а с… *нетерпением*? Словно пес, услышавший звон миски.

Гул не стих. Он сменился низким, вибрирующим *урчанием*, от которого крошилась каменная пыль с потолка и сыпалась на голову Сенье. Дыхание – то самое, огромное и спящее – участилось. *Вдох-выдох, вдох-выдох.* Теперь оно пахло не только кровью и ржавчиной, но и диким, звериным возбуждением. Запах сладкой гнили стал невыносимым.

Сенья стояла, прижавшись спиной к мокрому камню, костяной обломок дрожал в ее бессильно сжатом кулаке. Разум метался между ледяным ужасом перед тем, что копошилось в тьме, и яростной, обжигающей мыслью: *Саймон! Они сказали "свежинка". Это Саймон!*

Сверху, сквозь толщу камня и дерева, донеслись звуки. Приглушенные, но от этого еще страшнее. Глухой удар. Сдавленный стон – мужской, знакомый до боли. Потом – резкий, отрывистый смешок. Женский. Высокий. *Арина?* И голос Ягини, пронзительный, как шило:

**– Живо, девоньки! Не мешкать! Дитятко проголодалось! И не помять – мясо нежное должно быть! Целым!**

Еще один удар. Звук падающего тела. Саймон застонал снова, но на этот раз в нем была не только боль, но и… подавленная ярость? Борьба?

– Отвали! – донеслось сквозь люк, приглушенное, но яростное. Голос Саймона! Живой! Еще бьется! – Суки! Отпусти! Сенья! Сеньяаа!

Его крик оборвался резким *хлюпом* и клокотанием. Как будто ему заткнули рот тряпкой или… ладонью. Сенья вздрогнула, как от удара током. Сердце рванулось в горло.

– Шумный, – отчетливо прозвучал голос Арины сверху, холодный и насмешливый. – Но крепкий. Дитятко порадуется. Держи ноги!

Рычание, скрежет по полу, приглушенные удары – Саймон сопротивлялся! Отчаянно, безнадежно, но сопротивлялся! Каждый звук бил Сенью по нервам, выжигая остатки парализующего страха, заменяя его белой, каленой яростью. *Нет. Нет! Не отдам его! Не отдам им! Не отдам этому… чудовищу под землей!*

Внизу, в ответ на звуки борьбы и крики Ягини, древнее зло зашевелилось активнее. Зеленые глаза замигали, как гниющие светляки. Казалось, огромная тень в тьме приподнялась. С потолка посыпались мелкие камешки. Гулкое урчание перешло в нетерпеливое ворчание. *"Кррровь… Гооолод…"* – проскрежетало снова, но теперь голос звучал требовательнее, ближе. Оно *чуяло* жертву. Чуяло пищу.

Сенья оторвала взгляд от зеленых глаз ада. Посмотрела *вверх*. Туда, откуда лился приглушенный свет щелей в люке. Туда, где бился ее муж. Люк. Деревянный, тяжелый. Запертый? Снаружи? Или просто придавленный чем-то? Костяной обломок в ее руке был жалким, но… лучше, чем ничего.