Эмиль Иоанн – Морок (страница 1)

Эмиль Иоанн

Морок

Вместо предисловия

Следует признать, что всякая книга – прежде всего дитя иллюзии, некоего изящного самообмана. Однако та, что лежит ныне перед читателем, обязана своим возникновением не смутному миражу, но единственному в своем роде сочетанию атомов и света, что зовется моей женой.

Ее сознание – это лабиринт с зеркальными стенами, где каждая мысль, отраженная и умноженная, обретает поразительную объемность и блеск. В нем я, автор сих строк, выступаю лишь благодарным зрителем, свидетелем той волшебной игры, которую она ежедневно – и, подозреваю, бессознательно – являет. Из всех людей, чьи тени мелькали в поле моего зрения, ее силуэт неизменно остается самым живым, самым загадочным и, следовательно, единственно реальным.

Таким образом, эти страницы являются не столько посвящением, сколько естественным, неминуемым следствием ее присутствия в моей жизни. Любовь здесь – не сентиментальный порыв, но точный инструмент познания, а восхищение – единственно возможная форма внимания, которую я могу ей уделить, даже молча, даже на расстоянии комнаты. И если в этой прозе читатель обнаружит что-то интересное, я буду считать свою задачу выполненной.

••••МОРОК••••

Сенья прижала лоб к ледяному стеклу "Доджа". Ветра не было. Был *холод*. Не просто мороз, а нечто древнее, выдыхаемое самой землей сквозь трещины вечной мерзлоты. Он просачивался сквозь сталь, сквозь толстый свитер, пробирался к позвонкам тонкими, невидимыми иглами. За окном – белизна. Слепящая, безжалостная. Снег, небо, редкие, искривленные, как скрюченные кости, сосны – все сливалось в одно ослепительное, пустое полотно. Аляска. Величественная. Мертвящая.

– Еще километров двадцать, думаешь? – Голос Саймона был хриплым от усталости и бесконечного молчания дороги. Он щурился, пытаясь разглядеть что-то сквозь заляпанное грязью и солевой коркой лобовое стекло. Навигатор давно захлебнулся, показав последнюю точку на карте – крохотный поселок "Надежда" – и умолк, будто его батарейку вынули. Словно сама земля не желала, чтобы их нашли.

– Надежда? – Сенья фыркнула беззвучно, губы растянулись в кривой улыбке. – Больше похоже на "Забвение". Или "Ловушка". – Она потянулась за термосом с чаем, который уже давно остыл до температуры ледяной каши. – Ты уверен, что мы не проехали? Этот проклятый серпантин… все выглядит одинаково. Как декорация к плохому фильму ужасов.

Саймон мотнул головой, не отрывая глаз от дороги. Вернее, от того, что ею называлось. Узкая колея, пробитая чьими-то отчаянными шинами в снежной пустыне, петляла меж сугробов, угрожающе нависавших по обочинам. Где-то там, под снегом, таились валуны размером с их машину.

– Не проехали. Должна быть вышка. Старая, метеорологическая, кажется. По описанию. – Он постучал пальцем по распечатке, валявшейся на торпедо. Листок был мятый, с кофейными пятнами. Последняя связь с цивилизацией.

Их отношения за эти недели скитаний по краю мира тоже стали похожи на эту дорогу – неровные, занесенные снегом недосказанности. Когда-то это путешествие было мечтой. "Последний рубеж! Настоящая дикость!" – восторженно кричал Саймон, размахивая брошюрой. Сенья согласилась, польстившись на романтику побега , от вечного гула города. Теперь романтика вымерзла. Осталась усталость. И тишина. Такая густая, что в ней звенело. Он – упрямый капитан, ведущий свой корабль сквозь туман, уверенный в картах, которых не существует. Она – скептик у штурвала, чувствующая подводные камни интуицией, которую он давно перестал замечать. Любовь? Да, где-то глубоко, под слоями утомления и мелких обид. Но сейчас она напоминала тлеющий уголек под пеплом – тепло есть, но света мало.

– Вот! – Саймон резко притормозил, снег хрустнул под колесами. В метрах ста от дороги, на пригорке, чернел скелет вышки. Металлические ребра, ржавые, изъеденные временем и солью, упирались в свинцовое небо. Ни проводов, ни антенн. Только голый остов. Как гигантская ловушка для птиц, давно забытая.

– Надежда, говоришь? – Сенья открыла дверь. Холод ударил в лицо, заставив резко вдохнуть. Воздух был чистым, колючим, пахнул хвоей и… чем-то еще. Сладковато-прелым? Или ей показалось? – Больше похоже на предупреждение. Смотри, не застрянь.

Пока Саймон копался в багажнике, вытаскивая цепи (на всякий пожарный, хотя дорога, казалось, вот-вот кончится), Сенья отошла к краю. Тишина. Не просто отсутствие звука. А *напор* тишины. Ни ветра в ветвях, ни птичьего чириканья, ни далекого воя волка. Только собственное дыхание, далекое эхо шагов Саймона и… стук собственного сердца в ушах. Ощущение, будто весь мир замер, затаился. И наблюдает.

– Сень! Сюда! – Крик Саймона прозвучал неестественно громко, разорвав немоту. Он стоял у вышки, разглядывая что-то на ее основании. – Дорога! Есть продолжение! Видишь?

Она подошла. Из-под ржавой опоры, почти незаметная под слоем свежего снега, уходила в чащу узкая тропа. Вернее, след. Едва различимый, но намеренный. Как будто кто-то прошел здесь недавно. Или… регулярно ходит.

– Это же в глушь! – Сенья почувствовала, как холодок пробежал по спине. Не от мороза. – Саймон, может, ну его? Назад? До темноты еще часа три, но в этой мгле… – Она махнула рукой на серое небо, уже начинавшее сгущаться к горизонту.

– Назад? Сейчас? – Он посмотрел на нее с тем выражением, которое она ненавидела – смесь снисходительности и легкого раздражения. "Опять твои глупые страхи, Сень". – Мы проехали пол-Аляски! И вот она, Надежда! Там может быть бензин, тепло, еда! Ты хочешь ночевать в машине с пустым баком? Опять?

Он был прав. Ужасно, мерзко прав. Мысль о ледяной ночи в металлической коробке перевешивала смутные предчувствия. Сенья вздохнула, увидев пар, вырвавшийся изо рта. Густой, белый. Как дымок.

– Ладно. Но осторожно. Очень осторожно.

Дорога – нет, тропа – вилась меж вековых елей. Их ветви, тяжелые от снега, низко склонялись, образуя мрачный, сжимающийся тоннель. Свет фар выхватывал из тьмы причудливые формы: корявый корень, похожий на скрюченную руку; нарост на стволе – как застывшее лицо; глыбу снега, готовую обрушиться. Машина ползла, скрипела, кренилась на ухабах, скрытых под белой периной. Саймон ругался сквозь зубы, крепче вцепляясь в руль. Сенья молчала, глотая комок в горле. Этот лес… он не был дружелюбным. Он был *старым*. И наблюдающим. Казалось, деревья сдвигаются за спиной, закрывая путь назад.

И вдруг – просвет. Лес расступился, как занавес. Они выехали на небольшую поляну, подкованную темной стеной тайги. И посреди нее…

– Боже… – вырвалось у Сеньи.

Деревня. Небольшая. Словно вынырнувшая из самой глубины прошлого века, нет – глубже. Деревянные избы, темные от времени, с высокими, крутыми крышами, увенчанными причудливыми коньками. Резные наличники на крошечных окнах – узоры замысловатые, древние, напоминающие то ли солнце, то ли паутину. Дымок вился из труб, но не густой, а тонкий, как нити. И тишина. Та же гнетущая, всепоглощающая тишина.

Но самое жуткое – люди. Вернее, отсутствие мужчин. На крылечках, у колодца с журавлем, просто стоя посреди утоптанного снега – девушки. Молодые. Очень молодые. Лет по восемнадцать-двадцать, не больше. Все в длинных, темных сарафанах, поверх которых – вышитые душегрейки. Головы покрыты платками, плотно повязанными под подбородком. Лица… красивые очень похожие на Сенью. Необыкновенно красивые. Словно выточенные из слоновой кости: высокие скулы, большие глаза, губы, полные и… очень красные на фоне мертвенной бледности. Как спелые ягоды на снегу. Они не бежали к машине, не махали руками. Они просто *смотрели*. Десятки пар огромных, темных, не моргающих глаз уставились на "Додж". Ни удивления, ни страха. Только спокойное, внимательное изучение. Как будто рассматривали диковинное насекомое.

– Вот это да… – пробормотал Саймон, заглушая двигатель. Звук затих, и тишина навалилась с новой силой. – Староверы? На Аляске? Я слышал легенды, но чтобы так…

Дверь машины скрипнула, когда Саймон вылез. Сенья последовала за ним, чувствуя, как десятки взглядов впиваются в нее. Холод стал еще пронзительнее. Она поправила шапку, бессознательно стараясь выглядеть менее чужой.

– Здравствуйте! – крикнул Саймон, его голос гулко прокатился по поляне и утонул в деревьях. – Мы… мы немного заблудились! Ищем Надежду! Бензин на исходе…

Ни одна из девушек не пошевелилась. Только их глаза, как черные бусины, следили за каждым его движением. Потом, словно по невидимой команде, они медленно, плавно начали сходиться к машине. Не спеша, скользя по снегу в тяжелых, но аккуратных валенках. Их движения были странно синхронными, лишенными суеты.

– Добрые люди… – начала Сенья, но голос ее дрогнул. Что-то было не так. Ужасно не так. Эти лица… слишком совершенные. Слишком одинаковые. И слишком молодые для этого места, для этих изб, видевших, наверное, еще царя Гороха.

Из тени самой дальней, самой большой избы, похожей на старую часовню, вышла фигура. Не девушка. Старуха. Очень старая. Сгорбленная, опирающаяся на клюку, которая больше походила на высохшую кость. На ней был такой же темный сарафан, но поверх – выцветшая, заплатанная шаль. Лицо – морщинистая карта прожитых лет, глаза глубоко запали, но в них горел острый, нестареющий огонек. Она остановилась на крыльце, не спускаясь, и ее взгляд, тяжелый, как камень, упал сначала на Саймона, потом на Сенью. Надолго. Очень надолго. И в уголках ее беззубого рта заплясали тени улыбки. Не доброй. Ни капли.